Ради закрыл дверь на крюк и лег на пол, нетерпеливо ожидая, когда поезд тронется. Наконец послышался лязг буферов, вагон задрожал, и состав двинулся вперед безо всякого сигнала. Мимо замелькали полустанки, станции. Из труб станционных построек шел дым, но барьеры на переездах не были опущены, нигде не было видно ни одного стрелочника. Паровоз пыхтел в заснеженном поле, оглашаемом зловещим карканьем голодного воронья.
Семафор на путях к Ресену протягивал свои железные руки, оставаясь глухим к отчаянным сигналам паровоза. Состав остановился. Машинист отправился проверить стрелки. На станции тоже никого не было. Только полицейский, зябко кутаясь в шинель, постукивал ногами один-одинешенек на безлюдном перроне. Из жилых помещений высунули головы любопытные женщины и дети; мужчины, как оказалось, узнав об «изменническом поезде», собрались в местной корчме. Наконец состав медленно вкатился на станцию. Труднее оказалось выехать. Село отстояло в полукилометре от железнодорожной линии, помощи ждать было неоткуда. Ради стало ясно, что этой ночью ему Софии не видать. Он поел из скромных запасов, что дали ему с собой горнооряховские товарищи, отпил несколько глотков вина из бутылки и устроился поудобнее на сиденье. Мысли перекинулись на университет. Раз уж ему выпал случай побывать в столице, надо постараться зачислиться в университет. Во внутреннем кармане пиджака лежали аттестат и деньги, завернутые в носовой платок и приколотые булавкой к подкладке. На первое время он, разумеется, остановится у брата. По делам ему, возможно, придется пробыть в Софии пять-шесть дней и даже неделю, а денег у него было мало. Он собирался учиться в Софии, а жить в Тырново, ездить сдавать экзамены, не посещая лекций. Ради потому и выбрал юридический факультет, хотя его не очень-то привлекала юриспруденция, сколько ни твердил его старый учитель французского языка, что она является основой всех общественных наук и посему открывает путь к большой карьере. «Большинство депутатов парламента — юристы», — уговаривал его учитель, пророча своему лучшему ученику высокое положение. В данном случае более важным было то, что это совпало с желанием отца, который делал все возможное, чтобы дать детям высшее образование. Вагон дернулся с такой силой, что Ради свалился на пол. Стало быть, наконец-то поехали.
На перроне станции Левский было черным-черно от людей. Бастующие железнодорожники окружили паровоз со всех сторон. Кто-то выпустил пар из котла, и он со страшным шипением стал вырываться наружу. На глазах у солдат, сопровождающих поезд, несколько человек нырнули под вагоны и расцепили их. Крестьяне, третий день стоявшие со своими подводами у пакгаузов, начали роптать, угрожая, что побросают мешки с зерном прямо на рельсы. Неповоротливые в своих торчащих торчком накидках с капюшонами, они сердито размахивали стрекалами. Пассажиры из придунайских сел, захваченные на станции стачкой, умоляли начальника позволить им сесть в фургон, а потом, так и не получив ответа и никого больше ни о чем не спрашивая, забрались внутрь. Поручик пошел в местный полицейский участок. По всему было видно, что заваривается большая каша. Ради отправился с забастовщиками, которые шумной гурьбой ввалились в ближайшую пивную.
— Старший полицейский привел с собой своих людей. Офицер строит солдат, — крикнул в дверях запыхавшийся стрелочник.
— Пусть попробуют. Война кончилась, времена нынче не те, — стукнул кулаком по столу железнодорожник с кантами на рукавах.
— Коли прикажешь, начальство, мы и рельсы разберем…
— Нет. Они завтра могут нам понадобиться. Железная дорога принадлежит народу, а не царю… Не выпить ли нам, товарищ, по такому случаю, а?
Ради подсел к возбужденной компании, положил в шапку, которая ходила по кругу, свой лев. Содержатель пивной засуетился. Зажег лампы, сунул несколько поленьев в печку и полез в подвал за кислой капустой, вытащил бутыль ракии.
От телогрейки соседа пахло машинным маслом, лицо его было темным от въевшейся в кожу копоти. Напротив него помаргивал от дыма самокрутки, которую он сжимал в корявой руке, тщедушный человечек. Начальник крутил головой в узком воротнике куртки, время от времени поглядывая на дверь, чтобы узнать, что делается там, в его хозяйстве, которое он знал как свои пять пальцев. Тормозной недовольно глядел из-под насупленных бровей; ногти у него на пальцах были изъедены тяжелыми тормозами на спусках. Крановой свирепо таращил глаза. Стрелочник нервно потирал руки, злился, что кто-то другой сейчас переводит стрелки. Эти люди имели право заявить: «Железная дорога принадлежит нам!».
— Ты, друг, откуда будешь? — обратился к Ради начальник.
— Из Тырново я. Хочу до Софии добраться…
— Когда кончится стачка.
— Когда кончится, — согласился Ради. — Главное, чтоб она была успешной!
— Тогда пей, твое здоровье! А приедешь в Софию, расскажи там всем, что без телеграфа, без железной дороги государственная машина застопорится. Так-то вот! Ну, а как там, в вашем краю?
