Тяжко давалась Воронку эта работа. Доброе его сердце опалило человеческое горе. Он похудел, весь как-то захирел и почти не притрагивался к скрипке, которая была единственной его радостью в жизни. Жена его умерла от туберкулеза, а до нее от этой же болезни умер их младший сын. Старший служил в армии и как раз должен был воротиться домой, когда началась война. Его тут же снова мобилизовали в 20-й полк.
Оставшись один, Воронок перебрался с Белчо, крупной серой кобылой, в пустую Хаджиминчову хибару рядом с кладбищем. Собирал сено с лугов и полян по берегам Янтры, куда он каждое утро до восхода солнца отправлялся за песком или водой. На седле между бочками он всегда возил с собой серп. Заметит хорошую траву, скосит ее, свяжет снопиками и снова развозит свой товар. Снопики покачивались у ног Белчо, издавая сладкий запах цветов и трав. И лошадь была довольна, и Воронку весело. Он не был жаден до денег — сделает три-четыре ездки и хватит. Очень радовался Воронок, когда приходил к нему Карамесьо. Узнавал он его издалека по походке — Карамесьо ходил, как медведь, наверно, потому, что и зимой, и летом носил тяжелые сапоги с подковками.
— Бате! — радушно встречал Воронок гостя и нырял в хибару. Вскоре на колченогом столе появлялись домашняя сливовая ракия, слабенькая, но настоянная на целебных травах, и два стакана. Затем хозяин бежал в огород за помидорами и огурцами.
— Давай чокнемся! Твое здоровье!
Карамесьо наперед знал весь этот давно сложившийся ритуал и ждал третьего стакана. Потом по привычке вытирал усы, лез во внутренний карман пиджака и клал на стол кларнет.
— Воронок, завтра зовут на именины. Готов играть?
— Готов!
Воронок приносил темно-коричневую скрипку, припорошенную пылью между струнами, вставал позади гостя, и начиналась репетиция, во время которой исполнялись все мелодии, услышанные и спетые с тех пор, как помнит себя болгарский народ. На именинах они пели разные песни: бунтарские, величальные, грустные, шуточные… Обычно Карамесьо задавал тон, он начинал первым. Воронок вторил, аккомпанировал. Поиграют, поиграют, глядишь, Карамесьо запоет. Иногда пел и Воронок. Из уст его выходило какое-то хриплое карканье, за что его и прозвали Воронком. Если именинник кроме денег подносил стопку, Воронок, склонив голову к скрипке, затягивал:
А сейчас что за жизнь? До чего он дошел? На кобыле холерных возит. Даже дети в материнской утробе вздрагивают, когда громыхает по улицам эта чертова телега с сундуком. Плач, заклинанья, крики. Волосы встают дыбом. Ляжет вечером спать, все их слышит. А бачо Пейо?.. Он все еще видел, какие умоляющие у него были глаза, когда его укладывали в сундук.
Воронок вставал с постели. Спускался, как пьяный, по лестнице, бродил по саду, бормотал какие-то слова лошади, опускался на скамейку и сидел на ней часами. На кладбище мерцали лампады и свечи. У ямы, в которой хоронили холерных, белели палатки для больных, к ним — покинутым, одиноким, обреченным на смерть — никто не смел подойти. Душа Воронка спеклась от ужаса и тоски. Кому пришло в голову, чтобы он возил холерных?.. Кто это выдумал? Для него ли такая работа?.. Воронок вскакивал, как ужаленный. Падал на траву рядом с Белчо и, чтобы облегчить душу, жаловался лошади. На ясном небе, как фонарь, светила луна, вокруг нее сияли синеватые звездочки. Ветер колыхал траву, гладил Воронка по горячему лбу, и он засыпал.
Спустя дней десять инженер Мосутти с рюкзаком на спине, в коротких грязных сапогах, спускался по лестнице, что напротив дома Бабукчиевых. За ним ковыляла усталая Линда. Мосутти сел на пустую скамейку у корчмы Пандели, его собака тут же легла у ног хозяина. Он раскурил трубку, подкрутил обвисшие усы. Посидел, рассеянно глядя на лес и щелкнул пальцами:
— Пандели, графинчик, мастику, порцию для Линды.
Корчмарь удивленно вытянул губы. Выполнив заказ, он встал в дверях — обычно инженер пил только вино. Мосутти положил на землю порцию колбасы для Линды, поставил на скамейку бутылочку с мастикой, стукнул по ней графинчиком, выпил половину вина. Потом медленно, бормоча что-то себе под нос, дрожащими руками вылил оставшееся вино на скамейку.
— Плохое вино? — спросил изумленный Пандели.
— Хорошо, хорошо… Не хорошо, что нет моего друга Пейо. Какой гювеч он мне пек! За него, Пандели, ведь он пил мастику, это за него… — прослезился Мосутти.
Инженер заказал еще графинчик вина, разговорился.
— Решил я бежать от холеры в драгижевский кантон. Сейчас иду из канцелярии, заглянул узнать новости. Дочь моего рассыльного — морто! Чертежник — больной! Его тоже бросят в яму? У него четверо детей… Дай, Пандели, еще один графинчик!
