Пандели открыл корчму в подвале своего дома. Кроме вина и ракии, он продавал домашнюю колбасу, спички, свечи, предлагал клиентам луковый салат с уксусом или салат из помидоров в эмалированных мисках, а иногда вареную фасоль. Однако редко кто заглядывал сюда. В полдень и вечерами здесь собирались соседи: пекарь Пейо, жестянщик Сандьо, начальник финансового управления Свиркоолу, инженер Мосутти… Пекарь Пейо сам забрался в печь — проверил, не обвалились ли в ней кирпичи, не то недалеко и до пожара. Почти самостоятельно, с незначительной помощью Свиркоолу, он отремонтировал и пекарню и теперь пек людям пироги, хлеб, гювеч[14]. В последнее время он тоже жаловался на боли в животе и все чаще присаживался на скамейку у корчмы Пандели, заказывая мастику[15]. В обед в одно и то же время появлялся инженер Мосутти с Линдой — небольшой дрессированной собачкой. Он садился рядом с пекарем, снимал широкополую итальянскую шляпу, приглаживал длинные редкие волосы, поправлял черный галстук-бабочку на шее. На колени к нему прыгала Линда. Инженер Мосутти стучал в окно и говорил Пандели:
— Графинчик, порцию Линде.
Корчмарь приносил графинчик красного вина, тарелку с нарезанной домашней колбасой и вставал у двери, ожидая от инженера знака. Мосутти опрокидывал графинчик, отдавал его Пандели и приступал к своему любимому занятию. «Линда, хоп!» — он высоко подкидывал кусок колбасы. Линда ловила его зубами и с нетерпением, выпучив глаза, ждала следующего куска. «Хорошая собака!» — хвалился инженер пекарю Пейо и подбрасывал очередной кусок. Линда ловила колбасу и тотчас проглатывала ее. Мосутти восхищался: «Браво! Браво, Линда!». Затем выпивал второй графинчик и приступал ко второму номеру. Вынимал из кармана жилета сахар и заставлял Линду танцевать. Собака подпрыгивала на двух лапах, грациозно выгибала свое маленькое туловище, лаяла. Тогда Мосутти начинал хлопать в ладоши и петь: «Ах, Линда, Линда, ах, прелесть, прелесть!..» На этом представление заканчивалось. Инженер закуривал трубку и прислонялся к окну. Линда засыпала у него в ногах.
Святая Гора одевалась в пестрый наряд. Желтели липы, краснел боярышник. Все глуше урчала Янтра, все реже пели птицы. Наступала осень. Красота Тырново, здешняя природа да и сами тырновцы пленили сердце инженера, когда вместе со своими соотечественниками он приехал сюда строить туннели и железный мост, и итальянец навсегда остался в этом сказочном городе. Стал инженером округа. Женился, купил дом рядом с пекарней Пейо, что стояла на скале напротив леса. Вырастил дочерей. Потом овдовел. Вся его жизнь прошла в этом городе.
Иногда начальник финансового управления подтрунивал над Мосутти:
— Господин инженер, а еленское-то шоссе никуда не годится. Вот севлиевское — совсем другое дело.
Еленское шоссе, опоясывавшее Святую Гору, вон там, напротив, где поднимают пыль лошади и телеги, построил инженер Мосутти, и он сердился, когда кому-нибудь не нравилось его творение, в которое он вложил все свое умение и столько труда. Он хлопал шляпой по колену:
— Нет, нет! Севлиевская дорога неудобная, нехорошая… Еленская, хоть и узкая, мольто хорошая! Аривидерчи! — говорил инженер, смешивая болгарские и итальянские слова.
Шутники улыбались. Пекарь Пейо давился от табака и смеха и подолгу кашлял.
Было воскресенье, солнце так и не показалось, с утра собирался дождь. Соседи с неиспеченными гювечами и калачами в растерянности топтались у Пейовой пекарни, на двери которой висел замок. Это было странно. Все привыкли, что она работала и в будни, и в праздники. Обычно Пейо до часу, а иногда и до двух терпеливо ждал припозднившихся клиентов. Сидел на лавочке и покуривал.
В понедельник вечером по узким улочкам загромыхала повозка Воронка. Усталая лошадь и ее хозяин едва держались на ногах. Почти круглые сутки ездили они — с нижнего конца города на кладбище, с верхнего конца города на кладбище, — где по распоряжению властей была выкопана большая яма для умерших от азиатской холеры. Яму каждый раз заливали раствором гашеной извести. Увидев Воронка и санитара, соседи заплакали по пекарю как по мертвому. И вот Пейо оказался в страшном сундуке. Быстрее молнии облетела слободу весть о его болезни. Перепуганные соседи выглядывали из окон, из-за заборов, прощаясь с хорошим человеком. Родным проводить его не разрешили, наложили на них карантин. Санитар опрыскал вонючей жидкостью не только комнату, где лежал больной, но и весь дом и даже двор.
До мобилизации на эту тягостную для него работу Воронок, приторочив к седлу лошади бочонки, развозил воду из источника или песок. В свободное же время пиликал на своей скрипке. Его часто приглашали поиграть и повеселить людей на именины и домашние праздники. Он ходил туда вместе со своим другом Карамесьо, который играл на кларнете. Когда началась холера, Воронка вызвали в управу, дали ему телегу с новым сундуком, похожим на огромный гроб, и велели собирать умерших и больных.
