Вернувшиеся с фронта солдаты завезли в Велико-Тырново холеру. Первым заболел фельдфебель из Чолаковой слободы. За ним — знаменосец 20-го полка, затем двое в Турецком квартале. Азиатская холера? Тырновцы пришли в смятение. «Холера» — в ужасе шептали женщины. «Холера» — говорили перепуганные дети. «Холера, холера, холера…» — передавалось из уст в уста слово, которое было пострашнее землетрясения. Окружной врач собрал у себя на даче городских и участковых врачей и фельдшеров. На другой день глашатай обошел все кварталы. Люди совсем переполошились: было велено кипятить воду, не употреблять в пищу сырые овощи… На зданиях окружной и городской амбулаторий и на дверях школ вывесили листовки, рассказывающие о мерах по предупреждению эпидемии. Медицинские учреждения обязывали граждан немедленно сообщать о новых случаях заболеваний.
Тырново замер. Город снова был отрезан от всего мира. До каких же пор? Будет ли конец несчастьям?.. Строители подсчитывали заработки, забирали инструменты и разъезжались по домам. Те, у кого были дачи, опять покинули город, некоторые ставили палатки в глухих местах Дервене, Ксилофоре, на Мармарлии.
Никола Бабукчиев пришел в этот день домой на обед бледный, как полотно. Он дрожал от страха за свою семью, каждую крошечную царапину мазал йодом. Все смотрели на него с удивлением — совсем другим человеком стал когда-то уравновешенный банковский чиновник. Он принес с собой бутылку со спиртом и пакетик сулемы. Развел сулему в тазике, который теперь стоял на каменной ограде возле кухни. Сейчас вся семья, прежде чем войти в дом, должна была ополаскивать руки в красноватой жидкости. Он наливал спирт в тарелки и поджигал его — только после этого на них раскладывали еду.
Мастера оштукатурили комнату бабушки Зефиры. Побелку стен, ремонт подвала — все остальное было отложено до весны: «коли останемся живы».
— Пенчо, ты тоже поезжай с мастерами, — сказал Бабукчиев, когда все встали из-за стола. — Так для тебя будет лучше. Деньги на билет есть?.. Хорошо, купи тогда, раз дядя тебе дал. Доброго пути! Большой привет матери, отцу.
У Пенчо дрожали губы, он чуть не плакал. Бабукчиев не разрешил сыновьям проводить его на вокзал, где собиралось много народу. Попрощались с Пенчо у моста. Мастер Мянко дал по половине серебряного лева Богдану и Ради за то, что они ему помогали.
Юрданка давно не заходила к Бабукчиевым, и Денка пошла ее навестить. «Уж не случилось ли чего с ними, — подумала она. — Может, ребенок заболел, он, родимый, уже ходить начал, собирались по народному обычаю каравай печь». Когда она проходила мимо соседнего дома, ее окликнули. Денка обернулась — никого.
— Госпожа Денка, — услышала она хриплый, слабый голос. — Гос-по-жа… Это я, Генчо.
Хромой Генчо, небритый, в одной рубахе, махал ей из разбитого окна. Его осунувшееся, желтое лицо испугало Денку. Хромой Генчо тяжело дышал, отчего говорил с огромным трудом.
— В чем дело?
— Плохо мне, гос-по-жа. Кишки на части рвет. — Генчо покачнулся и ухватился за раму.
«Холера, наверно», — решила Денка и попятилась назад. Потом спросила издали:
— Вы один? Жена не вернулась?
— Ох! — вздохнул Генчо, немного приободрившись. — Да я… разве это была жена? Змею я пригрел в доме, змею. Каждый день поедом ела меня из-за денег. А сейчас и ее, змеи, нет. Без нее совсем худо… — Генчо схватился за грудь, его тошнило.
— Я тотчас пошлю ребят за врачом, господин Генчо, — промолвила Денка и поспешила уйти.
Через час на улице загромыхала зловещая повозка с большим закрытым сундуком — для холерных. Кучер по имени Воронок остановил серую лошадь перед домом Генчо. За повозкой шел и задумчиво курил санитар из амбулатории. Ради вышел посмотреть, но Денка поспешила увести его. Оба наблюдали за происходящим, высунув головы через прутья железной решетки окна — бледные, взволнованные тем, что холера пришла и в их слободу.
И вот уже по крутой каменистой улице заскрипела страшная повозка. Запрятанный в сундук, Генчо кричал, прощался со слободой. Люди, наливавшие из колонки воду, побросали кувшины и разбежались. Того сел у ворот, поднял вверх голову, завыл протяжно и зловеще.
Эпидемия принимала опасные размеры. У Бабукчиевых калитка не запиралась, но дверь в коридор закрыли. К ним теперь можно было войти только через кухню, ручку на двери обмотали тряпками, смоченными в растворе сулемы. И для Того наступили трудные дни. Его привязали к беседке, чтобы он ненароком не наскочил на больного. Пес не понимал причин такой перемены, царапал землю, забивался под скамейку и скулил.
Торговцы выносили товар прямо на улицу, а в лавки покупателей не пускали. На стол ставили весы или метр, рядом по две глиняные миски со спиртом. В одну миску покупатели клали деньги, а из другой брали сдачу. Многие ходили в перчатках, хотя осень едва только наступила.
