Осень выдалась теплая, но дождливая. Целыми днями с нахмуренного неба, низко нависшего над Тырновскими холмами, сыпал мелкий дождик. Земля пропиталась влагой. Люди, ждавшие помощи, не имевшие денег, чтобы привести в порядок разрушенные землетрясением дома, совсем отчаялись. Мучился и скот, который привезли с войны: буйволы, коровы, волы, лошади, привязанные к акациям на Марином поле. Истощенные от перевозки орудий и телег с боеприпасами, с разъеденными, неподкованными копытами, с выпирающими ребрами, эти жалкие твари, превратившиеся в кожу да кости, грызли кору деревьев, подбирали грязную солому, мычали, ржали, ревели.
В заброшенных государственных бараках расположились интендантские части. Жителям округа сообщили, что они могут получить реквизированный у них скот. Из городов и сел по утопавшим в грязи дорогам ехали и шли люди забрать свою скотину, побывавшую на фронте. Они осматривали, похлопывали животных, но немногие узнавали в них своих лошадей, буйволов, волов. А узнав, недовольно махали рукой, жалея, что потратили деньги на дорогу. Животные — герои художника Вешина — мокли под дождем, голодали, пока не начался падеж. Интенданты не знали, что делать. Потеряв надежду скоро отделаться от «этой падали», они оповестили население о распродаже.
Мамочкин, державший буйволов и волов на Мармарлии, первым почуял поживу. Вместе с управляющим имением по прозвищу Сивый Пес он явился на торг. Они осматривали животных со всех сторон, проверяли зубы, поднимали передние и задние ноги, дергали за хвост, оглядывали копыта. Отрывали клочки шерсти и растирали ее руками. Сивый Пес хватал животину за шею или за рваные поводья, а Мамочкин хлестал ее плетью, чтобы оценить ее силы. Они сразу же отвели в сторонку молодого жеребца гнедой масти. Вид у него был прежалкий, но зубы крепкие, и глаза блестели. Когда к нему приближались, он задорно фыркал.
— Я его вымуштрую для верховой езды, — потер руки Мамочкин. — Почистим его, откормим, станет не конь, а загляденье.
Еще они отобрали шесть буйволов и одну корову швейцарской породы, хромавшую на заднюю правую ногу, и первыми встали в очередь к интендантам.
Повалили мясники из Велико-Тырново, Елены и Горна-Оряховицы покупать скотину на мясо, колбасу. Но скотина им не нравилась — кому продашь такое тощее мясо? Было бы чем подкормить животных, можно б и купить, а то ведь так и до дому не доведешь, небось, протянут ноги по дороге.
Но так как скот сбывали за бесценок, покупатели все же находились. Кто шкуру рассчитывал продать, кто приготовить на зиму вяленого мяса.
Приближался ноябрь. Крыши домов потемнели. Янтра стала желтой, ленивой. Руины на Царевце и Трапезице казались еще более одинокими и заброшенными после новых разрушений, причиненных землетрясением. На лицах людей были заметны следы тяжелых испытаний, но в их глазах улавливалось нечто новое, что пробуждало их к жизни. Холера кончилась. Не нужно было прятаться друг от друга, прислушиваться к голосам в соседних домах, высматривать страшную телегу Воронка. Вечером на улицах зажигали фонари. Война, землетрясение и холера оставили глубокие следы, и люди приобрели привычки, от которых не могли или не находили сил освободиться. Объявили, что учебные занятия в гимназиях начнутся в понедельник, 11 ноября. В субботу Бабукчиев вернулся с работы пораньше, чтобы сводить Ради в баню. Старший его сын Богдан накануне выкупался в Вонючем пруду[16]. Из трех городских бань уцелела только Средняя баня. Самая большая, Башхамам, еще не была отремонтирована, третья провалилась в землю, так и осталась в ней. Бани стояли на берегу Янтры. Тощие, слепые кони, ходившие по вечному кругу, вращали колесо, наполняя водой котлы.
Постаревшая, как и ее хозяин, Средняя баня была погружена в полумрак, в котором с трудом можно было различить деревянные скамьи, застланные чистыми простынями. Баню содержал воевода Юрдан Индже. Смуглый, сутуловатый, он радушно встречал своих «гостей». Укутывая их в простыни, когда они выходили из мыльной, приговаривал: «С легким паром». Расспрашивал, хорошо ли они помылись, хорошо ли банщики потерли им спину.
Вообще-то Индже был человеком сдержанным, не любил вступать в разговор с каждым. Встретит, проводит человека, сядет на диванчик за столом, который служил ему кассой, и курит, посасывая длинный кизиловый мундштук.
Люди еще боялись землетрясений, мало кто ходил в баню, но Индже взял к себе Тирле, банщика из Башхамам. У того были сыновья-гимназисты, он с трудом сводил концы с концами, поэтому ловил рыбу — ставил верши и удочки.
— Добрый вечер, Никола, добро пожаловать! И ты, герой! Вон какую шинель купил тебе отец, — Индже дернул Ради за ухо.
Ради ничего не сказал. В полумраке было незаметно, что на нем шинель брата, на которой сменили только пуговицы. Богдану купили новую. Зато ему подарили новую фуражку с офицерским козырьком. У фуражки Богдана козырек треснул, он было ее забросил, но сейчас, когда их постригли наголо, снова надел.
