— Дело в том, господин Атанасов, что он принялся агитировать, проповедовать свои идеи среди других мобилизованных… Кстати, нет ли у толстовцев чего-то общего с социалистами?
— Ничего! — резко возразил Атанасов.
— Допустим. А отказ от военной службы?
— Побольше бы таких, как Алеша, тогда правительство подумало бы, нужно ли воевать, а если нужно, то с кем!
Судья сердито посмотрел на него и вышел из парикмахерской.
В этот субботний вечер больше обычного было посетителей и в кофейне Аврама. Стулья, поставленные в жиденькой тени молодой ивы рядом с чешмой[24], скамейки перед зданием управы заняли люди победнее, те, что редко посещали подобные заведения. Здесь были пожарник Янко в фуражке набекрень, Курокито, рассыльный из суда и сапожник Милан. Все только и говорили о смерти Алеши.
— Подожди, Милан, подожди! Не то говоришь. Алеша плевал кровью.
— Но почему, почему в тюрьме?..
— Он в госпитале умер, не в тюрьме. Я знаю. Бумаги видел. — Курокито наклонился, чтобы его не услышали другие.
— Врешь! Тут свои руки военные приложили…
Булочник Рашко расстегнул жилет.
— С каких это пор стали брать в солдаты больных? Объясните мне. Что делать больным на фронте?
— Больной не больной — на это не смотрят. Вон мой сосед Бабукчиев: в армии не служил и семья у него большая… Месяц как взяли, и ни слуху ни духу, — сказал Янко, поправив свою фуражку.
— Знаю. От его сына, — перебил его Милан. — По всему видно — готовятся наши. Видать, большая война надвигается. Ощетинились друг против друга волки-капиталисты, подавай им новые земли, новые богатства, новых рабов… И то сказать, не их же сыночкам на фабриках и шахтах работать!
— Ясно, работают такие, как мы, у которых ничего нет, кроме рук…
— И у китайцев, и у арабов, — везде одинаково, — добавил Курокито.
— Что тут говорить, тут нужна революция, — уверенно сказал Милан.
Вечером с Буруна, где Алеша спел свою последнюю песню, в открытые окна домов понеслись звуки «Вы жертвою пали». Пели друзья Алеши. Товарищи Ради — Георгий Попов, Иван, Янко Мангов и Веселин Вапорджиев составили небольшой оркестр. Скорбь о безвременно ушедшем из жизни Алеше вылилась в протест против войны и буржуазного правительства.
В мужской гимназии появились листовки: «Долой империалистическую войну!», «Смерть капитализму!» В клубе тесных социалистов спешно собралась молодежная группа. Перед ними выступил Ботьо Атанасов. Он сказал, что недовольство населения нужно направить по определенному руслу. Очень важно разъяснить учащимся средних школ разницу между толстовством, анархизмом и социализмом. Но кто этим займется? Ребята переглянулись. К такой работе теоретически были подготовлены только Димитр Найденов, Михаил Пенков и Мара Габровская. Но у них не было опыта работы с массами. «Товарищи, — недовольно покачал головой Атанасов, — быть социалистом — это значит быть подготовленным к любой работе…» Ради показалось, что этот намек относится прежде всего к нему — Атанасов смотрел на него в упор.
Домой Ради вернулся поздно. Мать, бабушка и Любка еще утром ушли в гости к Юрданке. Воспользовавшись их отсутствием, исчез и Богдан. В доме было тихо. Ради оглянулся. Дрова так и не наколоты. Скоро лето, а у него нет летней формы, и он, и Богдан, и Любка ходят в юфтевых ботинках. А Марина?.. Как живет она? Сердце у него сжалось от боли за нее. В этой боли были теплота и нежность. Марина стала его радостью, она вселяла в него силы и отвагу. Ради хорошо знал Асенову слободу. Но когда он впервые пошел к Марине, он увидел этот квартал как бы новыми глазами. Все в нем казалось убогим и жалким. За мостом жили в основном дубильщики. Каменные фундаменты здешних домов омывала Янтра. Дубильщики вымачивали в реке шкуры и тут же скоблили их и мяли босыми ногами. От шкур нестерпимо воняло падалью.
Такой же запах обдал Ради, когда он переступил порог дома деда Прокопия, где жила Марина. В сарае сушились ягнячьи и овечьи шкуры. Свет в него проникал через дверь, а когда она была закрыта, — из крохотного оконца в верхней ее части. Под деревянной лестницей, ведущей на верхний этаж, где находились жилые помещения, стояла раковина и полка, заставленная чугунными сковородами, кастрюлями, медными блюдами. Дед Прокопий женился во второй раз на Бонке. Детей у них не было. Бонка — еще молодая женщина, с темными живыми глазами — происходила из бедной семьи. За дубильщика Прокопия она вышла ради денег и дома. Муж ее часто бывал в отлучке. То уходил на виноградник, то отправлялся по селам за шкурами — телячьи продавал, так как у него уже не хватало сил их обрабатывать, а овечьи солил.
