Ради ушел из клуба последним. Заходящее солнце обагрило крыши Тырново. Он шел медленно, гордой поступью человека, ступившего на тернистый путь борьбы за светлое будущее. Ему казалось, что у него за спиной выросли крылья. Хотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Но не с домашними. Мать, очевидно, кое-что слышала, а бабушка Зефира наверняка знала, что он ходит к этим чудакам. Но, погруженные в свои заботы, они не особенно задумывались, чем это грозит их любимцу. Не стоит их беспокоить… Богдан? Завтра же друзья доложат ему, что брат его стал членом молодежной социалистической группы… С кем же тогда? «Марина!» — подумал он. Как же он позабыл о ней!
Ради свернул к Трапезице и пошел вниз по тропинке. Почти бегом преодолел железный мост — словно его кто-то гнал в Дервене, где Марина обычно гуляла вечерами. Чтобы сократить дорогу, зашагал прямо по шпалам. Между железной дорогой и шоссе, ведущим в город и в монастырь св. Троицы, была молодая роща с уже отцветшей сиренью. Где-то там, в тени высоких деревьев, пряталась любимая полянка Марины. Ради остановился — он еще плохо знал Дервене, — колеблясь, в какую сторону пойти. Из рощи, тихо посвистывая, вышел человек с косой на плече. Увидев Ради, он улыбнулся. В нескольких шагах за ним, опустив голову, в глубокой задумчивости шла Марина. Ради смутился. Остановить ее? Заговорить с ней? Она уже была совсем близко.
— Добрый вечер! — поздоровался он.
Марина вздрогнула. На ее лице мелькнула тень. Вскинув голову, она прошла мимо Ради, холодно кивнув в ответ на его приветствие. Юноша застыл на месте, пораженный ее поведением. Что ж, раз так, он никогда больше не будет искать с ней встреч. Острая боль пронзила его сердце, а всего час назад ему казалось, что он способен творить чудеса. Стемнело. На шоссе за лесом громыхала телега. Сжав фуражку в руке, Ради медленно побрел обратно. За рощей, прислонившись к скале, стояла Марина. Ради ускорил шаг и подошел к ней.
— Ты на меня сердишься?
— Нет. Я просто немного обижена и разочарована. Ты же обещал приходить часто, но, видно, вообще не вспоминаешь обо мне.
— Неправда, Марина.
— Если это не так, то почему ты не приходил столько времени?
— Не мог. Сама знаешь, отца мобилизовали. Позавчера он приехал и через несколько часов опять уехал. Мне приходится много читать, готовиться к дискуссиям. Я уже присутствовал на двух интересных беседах. К нам, молодым, предъявляют большие требования…
— Кто предъявляет?
— Партия. Нам нужно готовиться…
— К чему?
— Как к чему? К грядущей революции.
Она внимательно посмотрела на него. Ей стало страшно и в то же время она гордилась Ради. Еще бы — он готовится стать настоящим революционером. Как Караджа, как Ботев и Левский бороться за счастье народа. Нужно иметь пламенное сердце, чтобы вести за собой людей.
— Значит, ты совсем меня забудешь!
— Приходи в клуб и ты, если хочешь, чтобы мы были вместе.
Когда они вышли из леса, на небе появился молодой месяц.
— Давай встретимся завтра вечером, — сказал на прощанье Ради.
— Хорошо. Завтра вечером…
Весь город взволновала печальная весть. В военной тюрьме умер Алеша. Его здесь знали все. Те, кто жили напротив леса, привыкли к его песням. Одинокий, больной, безобидный человек. От чего он умер? От болезни?.. Тогда почему в военной тюрьме?.. Эти вопросы не давали людям покоя. И поскольку была суббота, день, когда мужчины обычно стриглись и брились, каждый спешил обменяться мыслями по этому вопросу. Парикмахерская Томы была набита битком. Слуга еле успевал приносить кофе. Многие занимали очередь и шли в кофейню напротив. И там, и в парикмахерской смерть Алеши вытеснила ежедневные разговоры о войне, о дороговизне, о частичной мобилизации. На кресле, откинув голову на спинку и вытянув левую руку с мундштуком, сидел заместитель председателя окружного суда. Тома нарочно медлил со стрижкой его кудрявых волос — ждал, что судья что-нибудь скажет.
— Чего тут говорить: лиши свободы такую вольную птицу, как Алеша, она тут же погибнет…
— Нет, вы только подумайте, еще не объявлено военное положение, а военный трибунал уже действует. Безобразие! — возмущался Ботьо Атанасов.
Судья приподнял голову, чтобы посмотреть на того, кто так дерзко критикует власти.
— Вы, господин Атанасов, мне кажется, юрист. Кому-кому, а уж вам не следовало бы так говорить, — изрек судья и занял прежнее положение.
— Мы же еще не воюем, а жертвы уже есть. На каком основании был задержан этот несчастный? — не унимался Атанасов.
— Не хотел идти в армию, — вмешался Ми ко.
— Его ж еще не призвали. Почему тогда он оказался в военной тюрьме?
Судья стряхнул пудру с лица и, пока слуга чистил его пиджак щеткой, ответил:
— Мы можем сожалеть о смерти нашего земляка, но при чем тут власти, а тем более военные, да еще в такое время. Он получил повестку…
— Но ведь он был в запасе!
— Извините! Мобилизация есть мобилизация. А он пришел в казарму и швырнул военную форму, заявив, что он толстовец.
— Если власти боятся таких людей — плохи наши дела.
