Вдруг он услышал странный скрежет. Ради прислушался — звук шел со стороны заснеженной дороги, ведущей в город, и он пошел на него. В тумане он различил сгорбленную женщину, которая тащила вязанку сучьев. Видно, опыта в этом деле у нее не было, вязанка то и дело сползала в сугроб, и женщина останавливалась, чтобы вытащить ее опять на дорогу. Женщина покрепче намотала веревку на руку и снова пошла вперед, волоча за собой тяжелую ношу. Ради затопал ногами как можно сильнее, чтобы привлечь ее внимание. Женщина обернулась, бросила вязанку и скрылась в кустах. В первую минуту и Ради был готов спрятаться, чтобы не смущать эту гордую женщину, отправившуюся в туман за дровами ради своей больной дочери. Он бросился к вязанке, поправил сучья, завязал их покрепче, взвалил на плечо и зашагал к будке путевого обходчика. Через некоторое время он обернулся. За ним ползли только вечерние сумерки. Ради сбросил вязанку, пододвинул ее поближе к куче камней у поворота к дому деда Прокопия и сел передохнуть. Заслышав шаги, он свернул на нижнюю дорогу и пошел берегом скованной льдом реки.
Объявили досрочный набор призывников. Комиссия признала Богдана негодным к службе. Он расстроился, но не потому, что его не взяли, а из-за друзей. Одних одноклассников направляли в школу офицеров запаса, других, как Косьо Кисимова, посылали в инженерные части. В швейной мастерской Сандито, куда пришел Ради, было тесно. Сандито тоже призвали в армию, и у него собрались новобранцы и товарищи.
— Коли добрались до нас, ребята, значит у немцев дела совсем плохи, — шепелявил Косьо, зажав окурок в зубах.
— Не только у немцев, товарищи. Дело идет к тому, что чудовищный русский царизм скоро будет низвергнут. К России обращены взоры пролетариата капиталистических стран, — говорил Стефан Денчев, примостив на столе руку в гипсе.
Он вернулся несколько дней тому назад и, хотя был демобилизован, еще носил шинель. На улицу почти не выходил: боялся поскользнуться. Вместо долгожданной весны с неба сыпалась снежная крупа, над заледеневшими улицами клубился холодный туман.
Ради был в приподнятом настроении: Марина поправлялась, и он горел желанием работать и совершать подвиги.
— Товарищи, прежде чем вы разъедетесь, мы устроим собрание…
— Где? — перебил его Косьо. — Ключ от клуба-читальни у немцев.
— В нашем клубе.
— Какое собрание ты хочешь устроить, Ради? — посмотрел на него Михалца. — Наших товарищей нет. И эти уезжают.
— По поводу русской революции, — резко ответил Ради. — Вот товарищ Денчев выступит с докладом.
— Собрание по вопросу о русской революции? Очень хорошо. Только, — Денчев поднял изувеченную руку, — пусть на нем выступит товарищ Габровский, он русский воспитанник. А что касается публики, то я думаю, народ соберется. Придут хотя бы те, кто содрогается от страха, читая о революции. Придут граждане, ждущие конца войны.
— Вся гимназия придет на это собрание.
— Ты, Ради, очень увлекаешься. Распоряжение дирекции помнишь?
— О чем ты, Михаил? — спросил Денчев.
После новогодних каникул в гимназиях зачитывали строгий циркуляр. Министерство народного просвещения, ссылаясь на всеобщее мнение, что нынешняя молодежь ведет себя дурно, не следует патриотическому примеру предшественников, гайдуков и борцов за свободу, увлекается утопическими учениями, требовало строго соблюдать правила поведения в средних школах. Учащимся запрещалось создавать общества, брать книги из библиотеки без разрешения классного наставника. Правда, им усиленно рекомендовалось засаживать лесом голые холмы вокруг Тырнова, но и это — с ведома учительского совета…
— Не вступать в политические партии, не ходить на собрания, зато в церковь можно, — иронизировал Ради.
— Не гулять допоздна в Дервене…
Ради нахмурился. Кому это мешает? Помолчав минуту-другую, он недружелюбно посмотрел на Михаила и сердито сказал:
— Перебарщиваешь! Сказать, почему тебя не было на последнем вечере?
— Вы лучшие друзья, и вот-вот… поссоритесь, — Сандито уронил ножницы.
Стефан Денчев застегнул шинель, поднял воротник.
— Пошли, товарищ Бабукчиев! — Денчев остановился в дверях, обвел взглядом мастерскую и сказал: — Когда секретарь ставит перед вами партийную задачу, не рассуждать надо, а браться за дело.
Выслушав пришедших к нему товарищей, Габровский сначала было смешался. Он уже сидел в тюрьме за политические выступления. В комендатуре ему пригрозили военным судом, а каждый хорошо знал как действуют такие суды. Он хотел бы обсудить вопрос всесторонне, однако о публичном собрании не могло быть и речи. Ради ерзал на стуле, нервничал, кусал губы. Стефан Денчев сосредоточенно думал. События в России имели международное значение, их нельзя было обойти молчанием. И прежде всего необходимо было разъяснить их сущность молодежи — этого требовала революционная ситуация в самой Болгарии.
— Товарищ Габровский, — сказал, наконец, Денчев, — случай особый. Наши товарищи идут в армию. Ваши соображения справедливы и уместны, но только в отношении публичного собрания. Мы же устроим его в нашем клубе и только для молодежи. Без объявлений. Всем сообщим устно.
