Габровский призывал всех сплотиться в рядах партии, которая с самого начала войны неустанно отстаивала мир, надежный нейтралитет, права рабочего класса. Как бы невзначай коснулся новогодней речи фельдмаршала Маккензена, этого проводника политики немецкого империализма на Балканском полуострове: «Предложение австрийской дипломатии о заключении мира продиктовано глубокими потрясениями в прогнившей Австро-Венгерской империи, которая неминуемо распадется на части. Союзники предлагают мир, потому что их войска находятся на чужой территории. Германия — обреченный противник, который еле держится на ногах. Нечего заблуждаться, — повысил голос Габровский, — тотальная подводная война является выражением отчаяния. Она приведет к вмешательству американских монополистов, заинтересованных в разделе мировых рынков… Черные тучи сгущаются над нашей родиной. Приближается неслыханная буря. Она повергнет многие кумиры, сотрясет троны и министерские кресла. Она поднимет на бунт голодных и угнетенных. Пусть каждый подумает, на чью сторону он встанет в этот час…»
Литературно-музыкальная часть началась выступлением трио братьев Вапорджиевых — флейты, виолончели и контрабаса. Косьо Кисимов с пафосом продекламировал «Гайдуков» Ботева. Инвалид Горчаков прочитал Петефи. Когда смешанный хор заканчивал петь «Родная песня нас навек связала», к Ради подошел Найденов:
— Вынеси стул на сцену. Объяви, что я хочу выступить с речью.
Ради посмотрел на него с удивлением.
— Объяви, пожалуйста. Мне нужна всего одна минута.
Ради взял стул, объяснил: «Сейчас выступит с речью товарищ Найденов». Найденов сел на стул, подобрал под себя свои тонкие ноги, пошарил в кармане пиджака и, строгий, молчаливый, развернул на глазах удивленной публики лист белой бумаги. На листе большими буквами было написано: «Речь». Присутствующие по достоинству оценили эту шутку и проводили оратора аплодисментами.
Вечером второго января за Габровским явился капитан и отвел его в военную комендатуру. Горчакова перевели в переоборудованную под госпиталь женскую гимназию.
Во второй раз Мария Габровская вышла во двор. Закуталась поплотнее в шаль — десять дней она болела ангиной — и открыла калитку. Улица была пустынна. Лишь кое-где горел свет, люди уже легли спать. Почему так долго нет мужа? Неужели его опять задержали? Если бы не поздний час, она бы сходила в военную комендатуру, хотя вряд ли ей удалось бы туда попасть — гражданских лиц и днем не пускали в казармы. Габровского уже много раз вызывали в околийское управление, арестовывали по любому поводу и без всякого повода, угрожали ему. Последний раз его арестовали во время избирательной кампании. В те дни он разъезжал по околии, выдвинувшей его кандидатуру в Народное собрание. На селе было неспокойно из-за столкновений с местными властями, реквизировавшими продовольствие. «Если позволить вашему мужу поступать, как ему вздумается, он поднимет крестьян на восстание», — сказали ей тогда в окружном управлении. Господи, что нужно от него военным?
Габровская закрыла калитку, пересекла маленький дворик и помедлила на ступеньке их скромного одноэтажного дома. Хорошо, что старших дочерей нет: Любка уехала на Новый год в Бяла-Черкву в гости к Цанко Бакалову, Мара была в Софии — она училась на филологическом факультете Софийского университета. С родителями осталась только Зорка, младшая. Она с нетерпением ожидала возвращения отца.
— Что, еще не пришел? — спросила она мать.
— Не волнуйся, дочка. Отец непременно вернется и спросит тебя, закончила ли ты читать роман «Война и мир». Ты ведь знаешь, как он любит, вернувшись вечером, поговорить с тобой о любимых русских писателях…
— Скажи, мама, а ты сама веришь в то, что он вернется? С военными властями шутки плохи…
— Лучше всего ни о чем не спрашивай, — сказала Габровская, пошла в другую комнату, пододвинула стул к окну и прислонилась головой к холодному стеклу.
Никола Габровский томился перед кабинетом коменданта. Прошло больше часа с тех пор, как капитан оставил его здесь. Коридор освещался тусклой керосиновой лампой, в нем было холодно. Внизу, у входа, постукивали каблуками караульные. Наконец послышались шаги, по лестнице поднялись два офицера. Они прошли мимо Габровского и хлопнули перед ним дверью.
Габровский подождал, поправил воротник пальто, снял шляпу и постучал в дверь. Никто не ответил. Он нажал ручку двери и вошел в кабинет:
— Я протестую, господа! Это переходит границы законности.
— Господин Габровский, советую вам быть сдержаннее. Не забывайте, где вы находитесь, — встал ему навстречу комендант.
— Благодарю за советы, господин подполковник. Я не школьник, знаю, где нахожусь. Я хочу только предупредить вас, с кем вы имеете дело.
— Вы пугаете меня или хотите, чтобы я ушел? В таком случае проведете здесь ночь. Видите, господин следователь, как ведут себя социалисты? Они думают, что и в Болгарии к власти пришли большевики, — обратился комендант к сидящему у письменного стола майору.
