— Я не позволю вам гимназистов баламутить, бродить по лесу с гимназистками и учить их социализму… Нет, не позволю! И подмастерьев оставьте в покое! И чтоб никаких там увеселений! Учите свои уроки, а обо всем остальном и думать позабудьте! Говорят, будто вы оба хорошо учитесь… Отечество на вас рассчитывает, а вы? Боль-ше-виз-мом занимаетесь! — Он свирепо вращал глазами. — Марш отсюда!
Ради и Михаил побежали по лестнице. Их принял в свои объятия теплый вечер. Ребята решили было отправиться на Царевец, но потом раздумали: в эту пору там много народу, а им не хотелось встречаться со знакомыми. Они пошли к реке. Возле мельницы Ради расстелил шинель и лег на спину. Лежал молча — не верил, что он на свободе и что свободно, всей грудью, дышит воздухом Тырново. Он ощущал еще запах арестантской, слышал гневные выкрики Янки и топот подкованных сапог полицейских в коридоре.
— Вроде бы отделались, а, Ради? — сказал Михалца, растянувшийся рядом с ним на траве.
— Ты отделался одной оплеухой, а я сидел в камере вместе с проститутками…
Михаил рассказал ему: когда за ним пришли, он был в лавке. Они туда, а отец послал его на склад за табаком и сигаретами. Стражник, однако, дождался его возвращения… Об аресте Ради он узнал лишь из разговора пристава с урядником. Сандито убежал в казарму.
Бонка сидела на пороге с двумя цыплятами в подоле. Рядом тревожно кудахтала наседка — одна нога ее была привязана к виноградной лозе, что карабкалась по стене дома, затеняя окно Марининой комнаты.
— Добрый день, — поздоровался Ради.
Бонка натянула юбку на колени. Отодвинулась, но не встала.
— Столько хлопот с этими цыплятами. В саду кошки их подкарауливают. Из одиннадцати осталось всего шесть… Марина наверху, — подняла она на него глаза и улыбнулась.
Ради не заметил, что Бонка, выпустив цыплят и оправив новую юбку, окидывает его настороженным взглядом. Она опять была одна и опять чувствовала себя неприкаянной. Поглядела на полноводную реку, потрогала рукой висевшую на гвозде ягнячью шкурку и встала у лестницы сама не своя. Тело обдало жаром — если бы наверху не было дочки падчерицы, она позвала бы Ради к себе. Бонка одним махом взлетела по лестнице, рывком распахнула дверь в свою комнату и бросилась на кровать. Лежала до тех пор, пока не услышала шагов Марины и Ради. Высунулась из окна и проследила за ними взглядом до самого поворота в Дервене. Охватившее ее внезапно чувство прошло, но в душе зародилось желание, которое ей не удалось подавить.
Приглушенный голос одинокой кукушки разносился по ущелью.
— Люди говорят: с кем услышишь кукование первой кукушки, с тем целый год не расстанешься.
— Хорошо бы! — взглянула на него Марина.
Ответ Марины озадачил Ради. Что могло означать это «хорошо бы»?.. Он шагал рядом и исподтишка наблюдал за ней. У себя дома она встретила его радостно, по дороге в Дервене расспрашивала о близких, о собрании в клубе, о мобилизованных товарищах… И вдруг — эта перемена, причину которой он не мог себе объяснить. Они давно не бывали в своих любимых уголках, выбирая ближние, более сухие и солнечные полянки: Марине надо было беречься после болезни.
Дервене изменилось. Противоположный берег словно зиял ранами — ливневые потоки размыли голые, лишенные растительности изломы. Ручейки едва-едва журчали; лес купался в солнечной позолоте.
— Почему ты сказала «хорошо бы»? — спросил он Марину, когда они устроились на «их камне».
— Думаешь, меня не интересует, что с тобой случилось? Разве нам можно скрывать друг от друга неприятности?
Ради очень захотелось взять ее за руку, но он сдержался. Вероятно, она знала про его арест, слышала и кое о чем другом, что болтали досужие языки. С Михалцей они договорились не распространяться об аресте, разве что придется давать объяснения в дирекции гимназии, откуда они ожидали больших неприятностей. Им не хотелось становиться «героями дня», в сущности, из-за пустякового случая вносить смуту в ряды новых, еще не окрепших товарищей из молодежной группы.
