Когда Ради возвратился вечером домой, бабушка Зефира не спала. Она подала ему ужин, который держала на таганке, чтобы он не остывал, села напротив него на сундук, умолчав о своем утреннем визите к околийскому начальнику. Только смотрела на внука, радуясь, что он так легко отделался. Ради ел и тоже молчал, не находя слов, чтобы рассказать об участке, о Янке, об угрозах пристава. Вспомнив о нем, он потрогал щеку, словно она все еще горела от его тяжелой руки. А бабушка Зефира не сводила с него счастливых глаз и думала о своем покойном муже. Она подождала, пока Ради поужинает, вышла и принесла ему чистое белье. «Не дай бог, сынок, еще чего доброго какая-нибудь тварь к тебе заползла!» — сказала она и заставила его вымыться. И только после этого сообщила внуку, что его отец страшно на него гневается. Ради об этом думал в арестантской. Не такой был человек Никола Бабукчиев, чтобы с легкостью встретить весть о том, что сын его попал в участок, словно какой-то разбойник. Ему была нестерпима сама мысль, что сына могут вести через весь город как арестанта. Ради знал что отец возлагает на него особые надежды, хотя любит всех своих троих детей одинаково.
Бабушка Зефира рассказала Ради, что рано утром к ней забегала мать Сандито. Они вдвоем ходили в казарму: надо было предупредить, что его хотят арестовать. Начальник интендантской шивальни был сердит на Сандито, что тот не явился вовремя в часть, но, узнав, как обстоят дела, раскричался: «Еще чего! Арестовать тебя надумали! Да я к таким мастерам, как ты, на ружейный выстрел никого не подпущу! Волосу с твоей головы не дам упасть! Ишь, делать им нечего! Мы воюем, а они солдат в кутузку сажают!»
Сандито жил в Асеновой слободе — там и у каменных оград есть глаза и уши. Кто его знает, что люди болтают о руководителях молодежной группы. Видно, поэтому Марина на него сердится…
— Не хотел занимать тебя своими неприятностями, Марина. Да они и не стоят того, чтобы обращать на них внимание, — сказал он ей.
Она положила руки ему на плечи и, не отрывая взгляда от его глаз, спросила:
— Что ж, по-твоему, с друзьями делятся только приятным? Или ты не считаешь меня настолько близкой, чтобы рассказать о том, что с тобой случилось, и я все должна узнавать от чужих людей?
— Я никому из близких не рассказывал о своем аресте.
— Значит, так! А я бы только гордилась, если бы ты со мной делился всем. Думаешь, когда ты пришел к нам, я не догадалась, что тебя что-то тревожит? Начала тебя расспрашивать о наших друзьях, о твоих товарищах, а ты уводил разговор в сторону, старался меня развлечь. Так я и не узнала от тебя ничего, а ведь всю ночь глаз не могла сомкнуть… Сколько я упреков выслушала, да что там упреков — даже угроз, чтоб я не смела ходить в клуб…
— От своей матери?
Марина не ответила. Она опустили руки и пошла, не дожидаясь его, по дороге. Сделав несколько шагов, остановилась.
— Если война кончится для нас плохо, солдаты восстанут против власти, как в России?.. Что, к примеру, предпримут тогда тесные социалисты?
— Поднимут восстание. Совершат революцию, — ответил Ради.
— А ты? Что будешь делать ты?
— Я? Я пойду со всеми, с рабочими, с крестьянами…
— Ради, я за тебя боюсь. Честное слово, боюсь. Сама не знаю, почему, но после того, как я узнала о твоем аресте, о том, что вас всех собираются отдать под суд, не могу найти себе места. Все время думаю о тебе, о твоих родителях, о себе. Неужто нет иного пути, кроме революции, к миру всеобщего благоденствия, о котором ты мне так часто рассказывал? Неужто только так можно построить новый мир, где не будет ни эксплуатации, ни полицейских, ни армии, ни попов?
— Вот я тебя слушаю, Марина, и диву даюсь. Ты рассуждаешь, как широкий социалист. Ну, ты сама посуди, когда, где и какой класс брал власть в свои руки без борьбы, без жертв?
— Жертвы, кровь, убийства… Кто дал право отнимать у человека жизнь?
— Никто добровольно не уступает своей власти, так бывает только в сказках. Власть — это насилие. И только с помощью насилия ее можно захватить. Все другое — от лукавого.
— А если все люди поймут, что насилие подавляет свободную волю человека? Что будет тогда?
— У господствующего класса есть своя теория относительно эксплуатации масс, он использует особые методы, чтобы ввести их в заблуждение. Лично я предлагаю как-нибудь собраться здесь или в лесу. Ты, Русана… все наши товарищи и единомышленники. Обсудим эти вопросы свободно, не ограничивая себя заданной темой. Ты пригласишь людей… «И чтоб никаких собраний!» — вспомнил он предупреждение пристава.
— Раз ты хочешь…
— Это нужно не мне, а тебе, всем нам.
— А если тебя отдадут под суд и упрячут в тюрьму? Или исключат из гимназии?
— Все борцы за свободу прошли через тюрьмы, а борьба за свободу продолжается. И будет продолжаться до тех пор, пока не исчезнет насилие одного класса над другим, пока не исчезнут сами классы. А если меня исключат… что ж, буду сдавать экзамены экстерном. Ты мне поможешь.
— Я?
— Ну, разумеется, ты.
