— Мы обсуждали ваш вопрос с товарищем Денчевым и товарищем Пенковым. Словом, ваше предложение совпадает с нашим решением. К сожалению, мы не в состоянии помочь вам материально. Я думаю, что в селе вы сможете лучше подготовиться к экзаменам. Насколько мне известно, вы сильный ученик… Что касается педсовета, то он вынес решение о таком тяжком наказании по приказу свыше. Вам, наверное, и самому все понятно, не правда ли? И все же мы сделаем все, что в наших силах. Ваш классный наставник — мой товарищ…
— Классный наставник!.. — удивленно ахнул Ради, однако дальше расспрашивать не стал, дав Габровскому договорить.
— …События развиваются с неожиданной стремительностью, к несчастью, не в пользу Болгарии. Всем нам предстоят испытания. Нам нужно быть начеку повсюду: на фронте, в тылу, среди народа. В это бурное время вы будете полезны и в селе. Только не слишком увлекайтесь!.. Руководство молодежной группой возьмет на себя товарищ Пенков. Вы имеете что-нибудь против? Может, у вас есть другое предложение?
Ради отрицательно покачал головой: нет, у него не было другого предложения.
Габровский пожал ему руку и проводил до дверей.
Ради вышел от него окрыленный. По дороге домой он заглянул к сапожнику Милану.
Мамочкин, воодушевленный неудачным наступлением итальянцев под Изонцо и довольный сделкой, заключенной с управой на предмет доставки камня и песку, стоял в дверях крохотной мастерской Милана:
— Ну что, стучишь? Все стучишь, большевичек? — приговаривал он, крутя в руках толстую палку. — Подковываешь ослов?
Милан, поняв, куда гнет этот негодяй, не остался перед ним в долгу:
— Кто умеет подковать осла, подкует и жеребца! Ступай своей дорогой, а меня лучше не трогай!
— Подумаешь, какой важный!
— Важный или нет, не твое дело! Небось, не кровопийца, как некоторые, не сосу кровь батрацкую, а вот этими своими руками хлеб зарабатываю.
— Может, руки у тебя и золотые, зато голова дурью набита. Ты меня еще вспомнишь! — погрозил Мамочкин. — Еще поглядим, чья возьмет!
— Поглядим, поглядим, скоро поглядим, твою… — пустил ему вдогонку сапожник соленое словцо. — Мошенник! Из-за таких вот и страдает Болгария! — повернулся он к Ради, присевшему на низенький стул возле сапожного верстака.
— Бай Милан, я попрошу тебя тут одно письмецо передать.
Милан подождал, пока Ради дописал письмо, подал ему клей. Принимая письмо, глянул на адрес и широко улыбнулся:
— А, зазнобушке. В таком случае, сам его отнесу. Будь спокоен! Выше голову!
С Самоводского постоялого двора выехали рано. В телегу были запряжены вол учителя и Миланина корова. Дорога — узкая, пыльная — вилась мимо голых холмов по левую руку от Дервене, все время вдоль реки, в эту пору почти пересохшей от летнего зноя. Телега шла чуть ли не порожняком — спереди, на мешке сена, сидели Милана со стрекалом в руке и Ради, не сводивший взгляда с противоположного берега. Небо постепенно светлело. Воздух был чист и недвижим. Все предвещало жаркий день. Ради стянул с головы соломенную шляпу, приобретенную еще в Трявне, где они с бабушкой после землетрясения нашли пристанище. Он снова покидал родной город, гонимый на этот раз другим потрясением, отзвуки которого еще бушевали в его душе, — арестом, исключением из гимназии. Рядом с ним сидела, погруженная в свои мысли, тетка Милана в низко надвинутом на глаза платке. «От трех до пяти лет тюрьмы!» Ее худое продолговатое лицо осунулось, ввалившиеся щеки подрагивали при каждом толчке телеги.
— Но-но! Сыбка! Но-о… — покрикивала она время от времени на скотину, стараясь развеять сердечную тревогу.
Ради примечал каждую тропинку, где они гуляли с Мариной. «Небось, огорчится, когда узнает о моем отъезде, — думал он, — и опять скажет, что на первом месте у меня не она, а чужие заботы…» Он представлял себе, как она вечером, когда он уже будет в селе, отправится в одиночестве в Дервене, охваченная горькими мыслями. В который раз перечитает его письмо: «Больше всего ты мне поможешь сейчас, если будешь думать только о нас обоих. Не замыкайся в себе, встречайся как можно чаще с нашими товарищами…» — писал он ей. Марина многим нравилась, она выделялась среди своих сверстниц особой статью; многих пленял ее берущий за душу теплый голос, которым она декламировала стихи.
— Что, сынок, закручинился? — вывела его из задумчивости тетка Милана, участливо положив руку на его плечо.
— Да так, ничего… — ответил он смущенно и обернулся назад, чтобы еще раз увидеть удалявшееся ущелье. Колокола Преображенского монастыря зазвонили к заутрене, им ответило клепало монастыря напротив. Ради вспомнил о ночах, проведенных в этих местах.
Под высокими тополями монастырской мельницы стоял в тени тщедушный старичок в пыльных царвулях и в высокой меховой шапке на голове в этакую-то жару, а в стороне лежала молодая женщина — босая, в черном платке, завязанном под подбородком. Старик вышел на дорогу навстречу телеге.
— Какое здесь будет село, ась? — спросил он.
— О каком ты селе, дед?
— Вон там! — указал он рукой назад.
— Самоводене, — отозвался Ради.
— А там чугунка есть?
