— Ради, ты меня уговорил. Как же ты умеешь завоевывать сердца! Скажешь слово — и человек у тебя в плену. У тебя прямо-таки талант.
Проходивший мимо лесничий с ружьем за спиной свистнул, подзывая собаку. Глянул на вечернюю звезду, что одиноко мерцала в высоком небе, и, увидев Марину и Ради, улыбнулся.
— Господин Бабукчиев, мы могилу Болгарии не роем, — сказал сельский учитель. — Фердинанд привел нашу страну к гибели. Наша партия неоднократно выступала с разъяснениями последствий войны. Только депутаты — тесные социалисты голосовали в Народном собрании против немецкого займа[26]. Отчего же вы в таком случае осуждаете нашу борьбу против войны, которую мы явно проигрываем?
— Что до меня, то я всегда был против нашего вступления в войну. Я за нейтралитет, хотя наши радикалы и выступали за Антанту. Больно мне за нашу Болгарию, за наш народ. Вот и Греция уже выступила против нас. Что теперь будет с болгарами, которые живут на землях, отнятых у нас во время минувшей войны? Ассимилируют их, учитель. Вытравят у них национальное сознание, заставят позабыть свою народность, язык…
— Так! И кто же довел страну до такого положения? Кто за это в ответе?
— Ах, оставьте ответственность. О последствиях надо думать! — махнул рукой Бабукчиев.
Тетка Милана и учитель пришли к Николе Бабукчиеву за советом. Их прислала бабушка Катина: «Ступайте к Кольо, он все что может сделает. Передайте ему, что это моя просьба». Но что мог сделать мелкий банковский чиновник, когда у него у самого от забот голова шла кругом? Его сына Ради исключили из гимназии и только ценой огромных усилий, беготни и ходатайства близких и знакомых удалось добиться разрешения сдать экзамены экстерном в сентябре месяце.
Милана подняла на ноги своих односельчанок, и они чуть ли не насмерть поколотили немцев, явившихся в их село за курами и яйцами. «Бабы, не дадим немцам ни крошки! — кричала она, содрав с головы платок и размахивая им как знаменем. — Наши мужики воюют на фронте босиком, едят одну кукурузу, а немцам кур подавай…»
— Бай Никола, ты послушай, что я тебе скажу, — говорила Милана, крутя пальцами край передника. — Тюрьмы я не боюсь. Еще не родился в нашем селе человек, который посмеет меня арестовать. Меня там каждая собака знает. Я сама была на войне. И опять готова отправиться. Пусть мне позволят нагрузить хлеб на телегу и отвезти его солдатам в окопы. Почему зерно отправляют в неметчину?..
— Эх, тетушка Милана, — прервал ее учитель. — Если б так обстояло дело. Тебя привлекают к ответу за бунт. И не перед селом ты в ответе, а перед законом.
— Закон! Разве ж законы народ придумывает? Их придумывают на нашу голову правители, а потом против народа поворачивают. Да что там говорить! — махнула она рукой.
Учитель глянул на ходики, которые тикали возле окна. Пора идти, ему еще надо проверить, где находится часть, в которую его призывают.
— В чем дело? — спросил учителя Бабукчиев, заметив его беспокойство.
— Мне пора в казарму.
— Успеется. Сначала поедим, а потом пойдешь. Милана здесь переночует. Завтра утром мой сын отведет ее к Габровскому. Он главный заводила вашей партии в Тырново… и вообще вожак всех тесняков в округе. Ученый, умный человек и адвокат хороший. Без адвоката Милана пропадет.
— А что будет с Герги? — вставила Милана, словно ее дело уже было решено.
Герги вернулся из армии, хромая на правую ногу, ему дали бессрочный отпуск. С утра до вечера у них в доме толпились солдатские жены и матери. У всех на устах был один вопрос: «Нашего видел? Жив ли, здоров ли, почему нету от него вестей?..» Герги служил в частях, которые первыми перешли границу. Участвовал во всех боях, пока их не бросили под Салоники, чтобы сдерживать там неприятельские армии и мешать их переброске на фронт против Германии и Австро-Венгрии, где в последнее время — за исключением итальянского фронта — немцы повсюду терпели поражение.
Рано утром Ради повел тетку Милану в контору Николы Габровского. Габровский разъяснил им, что даже если дело и будет заведено, следствие протянется очень долго, так как в таком случае пришлось бы привлечь к ответственности половину села, на что власти вряд ли пойдут в горячую пору жатвы. Однако если суд все же состоится, то обвиняемым могут дать от трех до пяти лет тюрьмы.
— Э, до тех пор еще сколько воды утечет, — беспечно махнула рукой Милана.
Ради отослал тетку Милану домой, а сам остался в конторе, чтобы рассказать Габровскому о своем аресте и исключении из гимназии. Михаил Пенков уведомил об этом партийный комитет, но Габровский хотел услышать подробности от самого Ради.
— Я думаю уехать в село с теткой Миланой, товарищ Габровский. Правда, отцу я еще об этом не говорил… Мое теперешнее положение, предстоящие экзамены… В общем я прошу возложить мои обязанности на другого…
