Такой ужасной ночи Ради не помнил. В ушах у него звенело, словно к ним приставил свой кларнет Карамесьо. Где-то совсем рядом наяривал на своей скрипке Воронок, сквозь эти звуки пробивались угрозы пристава. Все его беды произошли из-за ареста, а в участок он попал из-за Илии Хаджипеткова и Острого. Это они были на площади, когда молодежь пела рабочий марш после собрания в клубе. Это они, напуганные событиями в России, подговорили околийского начальника. Ради вспомнил Мамочкина, стоящего в дверном проеме сапожной мастерской, его брань, его сучковатую большую палку. Это они во всем виноваты, эти новоиспеченные толстосумы. От них, этих алчных мерзавцев, ставивших превыше всего деньги и богатство, глумившихся над девушками, подобными Янке, страдает весь болгарский народ, все человечество. Миллионы парней гибли на войне, не познав радостей жизни, не пожив на белом свете. Оставались без рук, без ног, как Тотьо Добруджанче, как Герги и Стефан Денчев. Буржуйские сынки, возвратись с войны — неважно, победителями или побежденными, опять будут играть в теннис, состязаться на скачках. Проиграв состязания, будут ругать своих слуг. Снова будут разъезжать в колясках и автомобилях, строить фабрики и виллы, ходить на балы вроде тех, какие задает фон Маккензен. А крестьяне, рабочие?.. Взять хоть бы Спаса. Не успел воротиться с фабрики, сразу же отправился в поле: с покалеченной ногой, усталый, невыспавшийся, полуголодный. Что принесла ему эта война? Стал ли он богаче? Да, разбогатеют ли когда-нибудь крестьяне, что с рассветом выходят в поле жать хлеб, который военные потом реквизируют у них во имя победы. Чьей победы? Немецких юнкеров, австрийских графов, французских банкиров, английских лордов, итальянских принцев, румынских чокоев, болгарских выскочек и американских гангстеров… Видел ли народ хоть какое-нибудь добро от этих хищников?..
Ради провел пятерней по растрепавшимся волосам, свесил ноги с кровати. Так бы и взял серп из жилистых рук тетки Миланы да и перерезал глотку всем этим гадам. Не в арестантскую был готов сесть, не в тюрьму, которой его пугали, а на виселицу готов пойти, коли понадобится, лишь бы очистить землю от всех кровопийц, лишь бы установилось на всей земле прекрасное коммунистическое завтра. За него он боролся, о нем мечтал и рассказывал товарищам, Марине.
Ради устроился поудобнее на кровати. Представил себе Марину: вот она с погрустневшим лицом читает его письмо. Интересно, по-прежнему ли угнетают ее мысли, которыми она поделилась с ним в последнюю их встречу, все так же ли она озабочена их будущим, испытывает ли прежний страх и, самое главное, колебания? В последнее время он часто улавливал их в ее словах. Он не задумывался серьезно о причине этих колебаний, но сейчас, на расстоянии, ему становилось страшно. «А что, если я потеряю ее?» — с волнением подумал Ради. Такая мысль пришла ему в голову впервые и не показалась нелепой. Марина мечтала о спокойном семейном очаге, где их будет только двое: она и он… Возможно, она права, решил Ради, но тут же постарался отогнать эту мысль, даже потряс головой. Разве счастье возможно, когда кругом столько страданий, разве они смогут быть счастливы, зная, как мучаются люди — вот такие, как эти крестьяне, приютившие его и разделившие с ним последний кусок хлеба?
Не давала ему покоя и мысль о дружбе Марины с Таневской. Косьо Кисимов рассказывал про нее нехорошие вещи. Маленькая, юркая, как белка, со светлыми, коротко подстриженными волосами, какие носят женщины из «Красного фонаря» и цирковые артистки, Таневская раньше положенного времени возвратилась из села, где она учительствовала: говорили, что ее уволили якобы из-за ее убеждений и за аморальное поведение.
— Хорошая актриса, — говорил Косьо, — не ломается. Всегда готова разучить новую роль. И без предрассудков. Она стоит выше мещанской морали. Привлечем ее, ребята, в нашу труппу…
О какой труппе он говорил, было непонятно, однако очень скоро всем стало ясно, что Таневская действительно лишена предрассудков и что с ней можно особо не церемониться. Соседи по Асеновой слободе смотрели на нее довольно косо. Как-то вечером Марина познакомила Ради с Таневской. Эта особа говорила очень быстро и сильно при этом жестикулировала, стараясь казаться интересной. Она то и дело поправляла челку, желая привлечь внимание к призывно блестевшим голубым глазам.
Ради вспомнил, как она отозвалась о нем: «Юноша, созданный для любви, однако скованный социалистической идеей». И добавила: «Любая власть — это насилие, а диктатура пролетариата — тирания».
Ради решительно возразил против ее слов, но Таневская вызывающе рассмеялась. Теперь Ради упрекал себя за то, что не предупредил Марину о том, сколь опасным может быть влияние подобной женщины, хорошо разбиравшейся в литературе и театральном искусстве. Однако именно эта черта и нравилась в ней Марине и могла увлечь ее в болото так называемой свободы, прикрываемой анархистскими лозунгами.
