Ради пил теплое молоко и думал, как сказать тетке Милане о своем решении. Но Милана опередила его.
— Я еще давеча, пока мы ехали, хотела тебя спросить, ты заплатил адвокату или отец твой потом ему заплатит? Я тогда совсем голову потеряла, как услышала: от трех до пяти лет тюрьмы.
— Ты об этом не думай, тетка Милана.
— Как же так, не думай. Небось, он этим кормится… Видать, строгий человек.
— Социалист. Его зовут Никола Габровский. Учился в России и в Швейцарии.
Милана перестала жевать, ее продолговатое худое лицо собралось в морщины.
— А… Я теперь вспомнила. Он ведь депутат?
— Да.
— Так бы и говорил. А ведь он спал на той же кровати, где ты сейчас спишь, когда приезжал сюда во время избирательной кампании. Никто не хотел его приютить, и мой муж привел его к нам. Как же, как же, помню Габровского. Много лет с той поры минуло, я тогда молодая была, в этих делах не разбиралась. Тогда социалистов по пальцам можно было пересчитать. Погоди-ка, — сказала неожиданно тетка Милана, вскакивая с места, юркнула в свою каморку, находившуюся за очагом, и возвратилась с газетой в руках. — Эту газету, «Освобождение», издавал Габровский. Мой муж не разрешал ее рвать, вот и сохранилось до сих пор несколько номеров.
В это время пришел за коровой Герги — пора на поле, жатва не ждет.
— И я с вами, — сказал Ради, вставая из-за стола.
— Давай с тобой сразу договоримся, — остановила его тетка Милана. — Ну что ты смыслишь в крестьянской работе? Оставайся здесь. За цыплятами присмотришь — и нашими, и Катиниными, уроки свои будешь учить. Этого с тебя довольно. Мы рады, что дома кто-то останется. Нечего хмуриться, тебе экзамены предстоят. Я все знаю, знаю, за что тебя исключили, бабушка Зефира мне все рассказала… Вот сейчас кой-какие дела сделаю и пойду в поле. Мы так порешили: я помогаю Катине, а они — мне.
Милана сняла с огня котел с горячей водой, поднялась наверх. Выскребла добела пол, вымыла окна. Проветрила сенник. Постелила на кровать чистое белье. Обмела паутину, вытерла пыль, а когда все было готово, позвала Ради расставить мебель, как ему будет удобно. Потом повязала голову белым платком, взяла серп и, уходя, наказала:
— Как выучишь свои уроки на сегодня, сходи за водой. Во-о-н там, в низинке, источник…
Оставшись один в доме, Ради обошел сад. Заглянул в пустой хлев, вышел на дорогу и долго глядел на крестьян, шагавших кучками на свои пожелтевшие нивы. Он почувствовал грусть, какую-то пустоту в душе. Не будет ли он в тяжесть этому дому бедняков, в котором очутился волею случая? Ради не знал, как ему следует устроить свою жизнь здесь. Все ему было чужим. Солнце заливало своими яркими лучами поля, нещадно палило с самого утра. Он сел в тени ореха, к которому была приделана калитка, и склонил в задумчивости голову.
В полдень, в самую жару, пришел сын Миланы Спас. Очевидно, в эту пору он всегда возвращался с фабрики. Ради читал, лежа на кровати, и не вышел к нему. Немного погодя калитка снова скрипнула: с коромыслом на плече Спас, прихрамывая, отправился за водой. Ради вскочил. Это было единственное дело, которое ему поручили. Догнав Спаса, он выхватил у него медные котлы. Долгое время, пока перед их домом не поставили колонку, он ходил за водой на Халваджибаир ниже Пейовой пекарни. И хлеб носил на плече в пекарню, когда его замешивали дома… Отчего ж ему и здесь не делать этой простой работы?
Спас заторопился на ниву, чтоб помочь жнецам; он поел наскоро помидоров и сырого перца с брынзой и ушел.
