— О, я не ожидал от вас такого энтузиазма! — скорее с восхищением, чем с иронией, воскликнул Куросима.
— Вот несносный! — иронически щуря глаза, засмеялась Фусако. — Сам приказал мне явиться сюда в качестве свидетельницы, и нате вам!.. — Продолжая улыбаться, она, как бы ища сочувствия, перевела взгляд на лицо Омуры, по-прежнему похожее на маску. Куросиму снова кольнула ревность.
Ясно, что никакие они не брат и сестра. Так для чего же ему помогать сближению умной, своенравной женщины с утратившим память здоровенным парнем, похожим на первобытного человека? Просто смешно. Но его к этому привело разбирательство дела Омуры.
Они стали подниматься по лестнице. Омура в середине, они по бокам. Прохлада, веявшая от каменных стен здания, охладила ревность Куросимы. В антропологическом отделении на четвертом этаже стоял трупный запах. Коридоры по обеим сторонам были уставлены застекленными шкафами с каменными и медными сосудами. Простенки до самого потолка увешаны длинными пиками, мечами и другим оружием первобытных людей и диких племен. Проходя мимо, вы как бы возвращались к доисторическим временам.
В стенах были устроены небольшие ниши и в них узкие двери. На дверях висели таблички с фамилиями ученых. Табличка с фамилией профессора Сомия оказалась на самой последней двери по коридору.
Когда Куросима постучался, откуда-то издалека, точно эхо, отозвался едва различимый надтреснутый голос:
— Пожалуйста.
Держа Омуру за широкое запястье, Куросима ввел его в тускло освещенный кабинет. За ними следовала Фусако.
Профессор сидел у окна. Это было единственное место в комнате, куда через окно сквозь листву тополей проникали лучи солнца. Тем не менее на письменном столе профессора горела лампа дневного света. На профессоре была белоснежная сорочка и галстук бабочкой. Блестели толстые стекла очков. Он даже не шевельнулся, продолжая читать объемистую книгу на каком-то европейском языке.
Куросима оторопел. Фусако вздрогнула. Лишь Омура сохранял полное спокойствие. Но испугало их вовсе не суровое лицо профессора, наполовину затененное абажуром. Стена за спиной профессора и еще две стены от самого пола до потолка были заставлены застекленными шкафами. В каждом было не менее десяти полок, и на этих полках сплошными рядами лежали человеческие черепа. Наверняка их было здесь не меньше тысячи. Были черепа с проломленными макушками, выщербленными зубами, с сильно выступавшими вперед нижними челюстями. Некоторые, казалось, сделаны из истлевшего пергамента, и стоит к ним прикоснуться, как они рассыплются в прах. Одни были темные, цвета бронзы, другие лоснились, отливая жемчужным блеском, и все застыли в вечном, нерушимом молчании, но каждый выражал что-то свое, и от этого становилось особенно жутко. У мертвецов, как и у живых, — у каждого своя индивидуальность, свои характерные черты.
— Что, страшновато? — спросил профессор Сомия, наконец поднявшись из кресла и подходя к посетителям.
Лицо его, такое суровое, пока он сидел в тени абажура у окна, неожиданно превратилось в лицо добродушного старика. Трудно было поверить, что это ученый, целые дни проводящий наедине с тысячью черепов.
Куросима смутился и поспешил вручить ему письмо от начальника лагеря и свою визитную карточку.
— Хорошо, прошу садиться, — сказал профессор, указывая на стулья вокруг круглого стола посредине комнаты. Он сиял трубку старенького телефона и попросил к себе своего ассистента. Потом он тоже сел на стул и поднял глаза на Фукуо Омуру. Взгляд был внимательный и цепкий.
— Ого, рост у него хоть куда! — улыбнулся профессор. — Будь он чуть повыше, его можно было бы принять за скандинава.
— То есть шведа или норвежца? — весело заулыбался в ответ Куросима. — У нас они в лагере бывают. Высоченные парии! Но Омура до них не дорос. В нем около ста восьмидесяти сантиметров. К тому же и лицо…
Куросима вспомнил особу из царствующего дома. Он только однажды его видел. Тот шел, точно на ходулях, и, казалось, размахивал руками над головами прохожих. По сравнению с ним Омура мог сойти лишь за подпоручика бывшей японской армии.
— Я ведь ничего и не утверждаю, — сказал профессор и посмотрел с таким видом, что вообще, мол, пока еще ничего не ясно. Добродушное выражение не исчезло с его лица, но в глазах вспыхнул насмешливый огонек. — Судя по цвету глаз, форме носа, ушей, он, несомненно, азиатского происхождения… Но делать вывод только на основании этих данных нельзя. Нужно произвести антропологические измерения.
— Антропологические измерения? — оживленно переспросил Куросима. Намерение профессора совпадало с его собственным стремлением к объективному расследованию без всякой предвзятости.
— Да, — ответил профессор. — Это метод, разработанный немецким антропологом Рудольфом Мартином.
В кабинет вошел ассистент. Он поставил на письменный стол обитый черной кожей деревянный ящик и открыл его. Ящик был полон ярко блестевшими металлическими инструментами. Профессор вынул овальной формы металлический обруч с пружинным устройством и сказал:
