Кореянка была замужняя. Во время войны в Корее один голландский солдат из войск ООН женился на ней и увез к себе на родину. Через год-два после возвращения домой голландец охладел к экзотической жене. Она хотела вернуться в Корею и целыми днями плакала. Дело в том, что муж был из благочестивых католиков, а у них разводы запрещаются. Вышла она замуж восемнадцати лет и не успела оглянуться, как ей исполнилось двадцать пять. Однажды весенним днем она ушла из дому и села на торгово-пассажирский пароход, отправлявшийся из Амстердама. Конечным портом назначения этого судна дальневосточной линии была Иокогама. Она решила добраться до Японии, а там видно будет.
Пока кореянка ждала оказии, чтобы переправиться из Японии на родину, иссякли ее скудные средства и истек срок паспорта. Ее забрали в иммиграционный лагерь. Лица с просроченными заграничными паспортами подлежали принудительной высылке на родину. Как голландскую подданную ее должны были отправить в Голландию.
Но она плакала и умоляла этого не делать. Обращаясь к Куросиме, который не знал ни корейского, ни голландского, она говорила на ломаном английском: «Я не хочу больше в Голландию, не хочу! Я должна остаться здесь! Я должна остаться здесь!»
Куросима настойчиво требовал от начальника отделения Итинари, чтобы он вступил в переговоры по поводу этой женщины с голландским представительством. Он стал штудировать соответствующие статьи закона. Чтобы сменить подданство, ей нужен официальный развод. Обойти это невозможно. Начальник отделения вроде бы ей сочувствовал, но говорил, что есть только один выход: поступить с ней как с лицом, незаконно въехавшим в страну, то есть отослать в Голландию.
Потеряв надежду, она так убивалась, что у Куросимы возникло опасение, как бы она не покончила с собой. Поэтому он усилил наблюдение за ней и ежедневно теперь оставался на ночное дежурство в лагере. Произошло это на четвертую ночь.
Когда Куросима вошел к ней в палату, она вдруг, словно сумасшедшая, метнулась к нему, обвила его шею руками и, прижимаясь к нему всем телом, страстно зашептала: «Я хочу быть твоей! Сейчас. Возьми меня!» И, подтолкнув его к кровати, упала рядом с ним.
И он взял ее. Взял женщину, у которой сознание мутилось от горя и тело истосковалось по мужской ласке. После этого он тайком стал приходить к ней почти каждую ночь. Ему казалось, что у него нет другого способа удержать ее от самоубийства, и вместе с тем на душе оставался неприятный осадок: ведь в конечном счете он совершал преступление. Пожалуй, он ее даже полюбил. После скоропостижной смерти отца он вынужден был уйти со второго курса университета. Приехав в Токио, он поступил в иммиграционную полицию и вот уже пятый год посылал деньги матери. Достатка, чтобы обзавестись семьей, у него не было, и он оставался холостяком. Он был уже не так молод, но прежде не испытал чувства, похожего на любовь. Ее чуть хриплый, кокетливый голос, небольшой точеный нос и белое тело, которое на вид казалось холодным, но на самом деле было полно огня, влекли его.
Но что бы ни толкало их друг к другу в объятия, и с той и с другой стороны это все-таки была «любовь по расчету».
Наконец Итинари придумал поистине гениальный план. Итинари решил выслать кореянку в Голландию через Сеул. Он добился молчаливого согласия голландского представительства на то, что при этом она временно сможет остаться на родине. Уступая ее просьбам, Куросима старался якобы выиграть время и отсрочить ее принудительный отъезд, но под конец сказал ей, что ничего не добился. Пришлось подчиниться. Это было в конце третьего месяца ее пребывания в лагере.
Любовная связь прекратилась. Перед ней засветился последний огонек надежды: воспользовавшись проездом через родину, остаться гам совсем. И хотя на душе ее было немного тревожно, она, подобно перелетной птице, упорхнула из лагеря.
Таким образом, и волки были сыты и овцы целы. Лагерь сделал свое дело и избавился от всякой ответственности. А что касается ее дальнейшей судьбы — удалось ли ей остаться на родине или нет, — это уже никого не интересовало. Не в обязанности чиновников иммиграционной полиции беспокоиться о подобных вещах. Но Куросиме судьба ее была небезразлична. После того как он проводил ее, в ушах постоянно звучали ее слова: «Я должна остаться здесь. Я должна остаться в Японии».
Из Сеула писем не было. Очевидно, ей не удалось остаться в Корее. На прощание она сказала: «Если меня отправят назад в Голландию, оттуда писем не жди…»
Глядя сейчас на Омуру, который, согнувшись как вопросительный знак, спал на той же кровати, Куросима невольно сравнивал его будущность с судьбой кореянки. И вдруг ему стало понятно то постоянно тревожившее его в последнее время смутное чувство, которое он до сих пор не мог определить.
Это было чувство мести. Оно родилось у него еще со времени истории с кореянкой, постепенно разгоралось и сейчас превратилось в пламя.
