Поклонившись подозрительно глядевшей на него старухе, он, скрежеща зубами, ушел.
Ему начало казаться, что, расспрашивая Тангэ и охотясь за Фусако, он лишь теряет время и упускает что-то важное, и Куросима совсем пал духом. Солнце уже садилось, но было тихо, ни ветерка, и земля, казалось, так и пышет жаром. Усталый, с точно налитыми свинцом ногами, Куросима уныло брел но незнакомым улицам.
Наступил день врачебного осмотра. По радио сообщили о приближении большого тайфуна. Такой духоты, как в этот день, кажется, не было все лето.
По указанию начальника отделения Итинари Омуру привели на осмотр последним, после всех европейцев, американцев и азиатов из первого корпуса. Внештатный врач лагеря Ханагаки, бросив взгляд на полуобнаженного Омуру, покачал головой.
Он осматривал его особенно тщательно. Доктор Ханагаки, заместитель главного врача местной общественной больницы, был терапевт, но здесь выступал в роли специалиста по всем болезням: и как уролог, и как глазник, и как дантист. Омура давал себя осматривать равнодушно и покорно, словно робот, механически выполняющий указания оператора.
Закончив осмотр, доктор Хаиагаки пожал плечами:
— Что ж, нужно бы его подкормить да подлечить три зуба. А так ничего особенного. Впрочем… — Ханагаки замолчал и некоторое время пристально всматривался в лицо Омуры, словно стараясь уловить его рассеянный, блуждающий взгляд. Затем он резко повернулся к Итинари и Куросиме и, нахмурив густые брови, спросил: — Скажите, а как он обычно ведет себя? Странностей никаких не замечается?
— Кое-что есть, — поспешил ответить Куросима, присутствовавший в качестве переводчика. — Он, например, настаивает на том, что он японец, хотя ни слова по-японски не понимает. Это, пожалуй, наибольшая странность. Да! Потом вот еще. Когда я его спросил, какой сейчас год по японскому летосчислению, он преспокойно ответил: шестнадцатый, то есть ошибся всего на двадцать лет.
— В самом деле? Ну, а помимо этого?
— Помимо того, что он упорно называет себя японцем, как будто ничего особенного, — ответил Итинари. — Во всяком случае, он ни на что не жалуется, не самовольничает, ничего не требует, как другие, которым то то не так, то это не так. Его можно считать вполне послушным, примерным заключенным.
— Господин начальник совершенно прав, — подхватил Куросима. — Только я вот что хотел бы еще добавить. Несколько дней назад произошла любопытная история. Во сне он вдруг произнес несколько японских фраз. Смысл их, правда, не совсем ясен, и мы как раз сейчас занимаемся проверкой…
— О! Это действительно любопытно! — воскликнул врач и глазами подал Куросиме знак, чтобы он вывел Омуру.
Куросима велел Омуре подняться, вышел с ним в коридор и приказал конвоиру отвести его в камеру. Когда Куросима вернулся, врач заговорил снова:
— Я с самого начала заподозрил у него тяжелую форму неврастении, какая иногда появляется у людей в результате ареста. Но, может быть, это что-нибудь и посерьезнее. Дело в том, что зрачки у него как будто нормальные, но поля зрения асимметричны.
— Простите, доктор, но я что-то не понимаю… — с огорченным видом сказал Итинари.
— Короче говоря, его следует показать специалисту, — ответил врач.
— Какому специалисту?
— Психиатру, разумеется. У него какое-то психическое расстройство… Я не сказал бы, что он помешанный, но все же…
— Вот как? — качнул головой Итинари. — Во всяком случае, перевести его в отдельную комнату и изолировать от других, наверное, не бесполезно?
— Конечно, конечно, — ответил доктор Ханагаки и, повернувшись к столу, взялся за перо. Волосатой рукой, с закатанным до локтя рукавом белого халата, он стал быстро писать, продолжая говорить со свойственной ему живостью: — Я вам пишу направление в лечебницу «Кэммин», которая находится в Иокогаме на улице Яматэ. Это специальная психо-неврологическая клиника. Им приходится иметь дело с иностранцами, и там есть врачи, знающие китайский язык.
Оставив доктора Ханагаки приводить в порядок карточки медосмотра, Куросима и Итинари вышли в тускло освещенный коридор. Они переглянулись, и Куросима взволнованно спросил:
— Помните, вы недавно сказали, что проблема номер один — это сам Омура. Вы именно это имели в виду?
Итинари впервые за все это время весело улыбнулся.
— Когда только организовали лагерь, мне пришлось повозиться с одним французским морячком. И вот мне подумалось, не аналогичный ли это случай? Впоследствии выяснилось, что тот французский матрос как будто страдал психозом Корсакова[9] на почве алкогольной интоксикации. Но француз безбожно врал и целыми днями буянил. А ведь Омура, хотя и похож на гориллу, смирен, как овечка… Поэтому уверенности у меня не было. Впрочем, смирный-то смирный, а ведь набросился на свою «сестричку» и стал ее лапать!
— Да, если он сумасшедший, то тут уж ничего не поделаешь, — огорченно вздохнул Куросима.
