Засекреченное будущее полностью

— У нас в Рязани был известный поэт Анатолий Сенин, который написал такие строки: «Слова живут не так, как люди, которые сказали их». Нередко бывает, что человек, написавший определенное произведение, высоконравственное или низкое, сам по себе человек противоположного формата. Почему так получается?

— К слову, обе ветви моего рода происходят из рязанских земель. Ну эту особенность творческой публики заметили давно. Кстати, в конце 1970-х я написал стихотворение «Молоденький учитель», которое заканчивалось так: «Нет, нелегко поэтам жить по своим стихам!» Жизнь, поступки, поведение людей, увы, зачастую не укладываются в каноны православной веры. Грешников больше, чем праведников, искусство и искус — однокоренные слова. Но, как сказал классик, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…»

— Надо ли отделять пишущего человека от его произведения и не воспринимать буквально? Бывает ли так, что автор, скажем так, недостаточно высокодуховный, а книга его — почти образец духовной литературы?

— Я бы не ставил знак равенства между религиозностью и нравственностью. Например, один из лучших поэтов-моралистов Николай Заболоцкий был пантеистом. И что? Мне кажется, сама идея поверять художественную литературу религией неверна, точнее, слишком прямолинейна. Я не против того, чтобы творчество Гоголя, Лескова, Толстого рассматривать, как профессор М. Дунаев, с точки зрения православия. Можно и нужно. Только при этом не надо забывать, что есть и другие точки зрения. Да, у Маяковского немало стихов в духе журнала «Безбожник», но поэт-то он все равно грандиозный! Есть Пушкин «Гаврилиады» и Пушкин «Отцов-пустынников…» Есть Гоголь «Вечеров на хуторе…» и «Выбранных мест…». Возьмем Блока: в его стихах есть христианские мотивы, а есть и эзотерика, теософия. Литература — очень, очень сложный феномен. Здесь не всё так однозначно. Мы всё это проходили перед революцией, когда в церквях велся учет количества причастников за определенное время. Формализм привел к тому, к чему привел: к катастрофе, разрушению государства.

— Если вернуться к нашим дням, к постперестроечным изданиям, мы видим, что лауреатами литературных премий становятся авторы (например, Людмила Улицкая) пошлых, с массой нецензурных выражений произведений. Мерзость как образец вошла в нашу жизнь, можно сказать, легализовалась…

— Действительно, нецензурная лексика начала прямо-таки насаждаться и даже поощряться с конца 1980-х — начала 1990-х годов прошлого века. Это стало модным. Считалось, что проза без бранных слов — не проза. Увы, такова в то время была государственная политика. Одно из звеньев активно проводимой десоветизации. Мол, при коммунистах материться печатно была нельзя, а при демократии можно. У меня на эту тему в «Комсомольской правде» в то время вышла статья «Десовестизация». Считалось, что таким образом уничтожается советский пуризм и бесполость. Думаю, многие в глубине души понимали всю мерзость, но такова была политика, авторам это приносило премии и хорошие гонорары. Но когда Виктора Ерофеева, большого любителя ненормативной лексики, на встрече с читателями в прямом эфире попросили прочитать страничку из новой книги, он покраснел и отказался… Стыдно стало.