Он не дожил до того черного дня, когда спустя много лет та же звезда эстрады пропела: «Я отправлюсь за тобой – что бы путь мне
А ведь дедушка заразил меня этой болезнью: я готова подозревать в самых страшных грехах того, кто путает «-тся» и «-ться», «в течении» и «в течение» и, конечно, «не» и «ни».
И очевидно: тот, кто неправильно склоняет числительные, не достоин ничего хорошего в этой жизни.
Думаю, если бы дедушка верил в ад, в каком-то из его кругов черти варили бы в котле тех, кто пишет по-русски с ошибками. Иногда эти рогатые и хвостатые твари поднимали бы крышку котла и предлагали бы снизить температуру адского варева тому, кто без ошибок просклоняет по всем падежам, к примеру, 178 439 562 942.
Дедушка был не чужд смены настроений. Резкий и авторитарный дома, он иногда становился очень уютным. Особенно приятными оказывались моменты, когда дедушкин пыл спорщика и скандалиста переключался с меня на что-нибудь другое.
Чаще всего это был спорт. Интересовался он главным образом двумя видами: хоккеем и фигурным катанием. Обожал смотреть трансляции олимпиад. Почему-то всегда зимних. Летом на даче у нас был телевизор – дедушка именовал его «телевичком»: «Электроника ВЛ-100», выпущенный к столетию Ленина. Этот приборчик с антенной и микроскопическим черно-белым экраном с жуткими помехами что-то показывал. Легче было даже не пытаться смотреть состязания летней Олимпиады.
Лучших комментариев, чем дедушкины, к спортивным соревнованиям я никогда не слышала.
Если честно, то вместе с дедушкой я любила смотреть только фигурное катание. Там все выглядело понятно и симпатично. У деда были фавориты: помню, ему нравилась одиночница Елена Водорезова. Млел от Пахомовой и Горшкова. Боялся пропустить выступления Бестемьяновой и Букина.
Больше всего дедушка обожал ставить оценки фигуристам – тогда выступления оценивали по шестибалльной шкале. Он натаскался оценивать выступления фигуристов практически всегда так же, как судьи. И радовался, как дитя, когда они совпадали с судейскими:
– Я же говорил, что шестерку она не получит. В акселе была помарка!
На втором месте по популярности «среди меня» пребывали лыжные гонки. После смерти дедушки я их больше не смотрела: потеряла к ним всяческий интерес. Пока он был жив, я, прислонясь к дедушкиному боку, на нашем по-советски жестком диване с деревянными подлокотниками болела за Раису Сметанину. Восхищалась Гунде Сваном и Марьей Лизой Хямиляйнен.
Лыжников мне всегда было жаль. И неспроста: третьей четверти учебного года я всегда ждала с ужасом – с января по март занятия физкультурой проходили на лыжах. В этой физре меня ужасало все: лыжная неудобная одежда, которую надо было каждый раз носить с собой из дома, лыжи, которые тоже приходилось везти до школы. И увозить их оттуда. Надевание креплений: в дырки для штырей вечно набивался снег. Жесткие, заскорузлые лыжные ботинки. Злобные гадины – учителя физкультуры, которые ненавидели меня за то, что я бегала на лыжах хуже всех. И сейчас даже помыслить не могу о том, чтобы купить себе эти чертовы штуки, на которых ездят по снегу. И пусть лыжи стали пластиковыми – их поганая суть для меня не изменилась.
А дедушка создавал для меня камерный лыжный рай на диване под своим теплым боком. Мы не бегали. Бегали другие. А мы наблюдали.
С хоккеем было сложнее. Мне любые командные игры очень скучно смотреть. Я не в состоянии уследить за ходом состязания. Чего-то они там елозят по льду с клюшками. Или по полю с мячом. Тоску нагоняют. Но атмосфера сидения на диване оказывалась заманчивей. Так мы и сидели на диване. И все равно, что было в большом мире за окном. С кухни пахло тридцать раз очищенным от намеков на ржавчину хеком. В доме напротив зажигались окна. Бабушка суетилась на кухне. Наш утлый, но уютный челн плыл по тихим и гладким водам. Но мы готовились к шторму – по крайней мере, морально.
Дедушка, прошедший всю войну в составе гвардейского зенитного дивизиона, как-то не ассоциировался с тем тревожно-мнительным сухоньким человеком, вусмерть перепуганным советской властью, в спокойные моменты запирающимся в своей хлипкой, продутой ветрами всех возможных тревог, башне из слоновой кости.
Конечно, бравым жеребцом-офицером, как и сермяжным мудрецом-живчиком Василием Теркиным, от него не пахло никогда. Но каким он был тогда, в армии, отвращение к которой в нем окончательно закрепила война?
Ответ на вопрос пришел недавно и неожиданно.
Я разбирала старую антресоль и нашла там картонную коробку с письмами, которые дедушка писал бабушке с Ленинградского фронта. Бабушка отвечала ему из Тбилиси, где оказалась после того, как в марте 1942-го ее, маму дедушки и его тетку эвакуировали из блокадного Ленинграда по «Дороге жизни».
В моих руках – больше двухсот посланий, написанных друг другу моими дедушкой и бабушкой с 1942-го по 1944 год. Я держу в руках странички, к которым прикасались их молодые руки… Руки бабушки, с тонкими пальцами, еще не изуродованными полиартритом.
