Позже мне где-то попалось интервью Шульженко, где певица рассказывала, что в начале Великой Отечественной она выступала на фронтах в гимнастерке. Именно военные попросили ее одеваться «как женщина». Я рассказала об этом дедушке – Шульженко не была реабилитирована: «Ну и одевалась бы, как нормальная женщина! Без этих лис – атрибута мещанского шика!» Видимо, в те годы шкуры невинно убиенных животных наматывали на себя представительницы чуждого дедушке социального слоя. Подозреваю, те, кого он именовал «торгашами».
Скромный наряд, отсутствие украшений, шляпка не «фик-фок». Бедненько, но чистенько. Не надо выделяться из толпы. Пусть лучше пропустят, не заметят, и карающая десница проскочит мимо.
Партийные бонзы, чьи дети хватали бриллианты килограммами, учили нас аскетизму и умению отрешаться от материального.
Советская пропаганда была для дедушки пустым звуком. Но нельзя сказать, что он целиком улизнул из ее сетей. В вопросах отношения к материальному, если речь шла об одежде, избыточной жилплощади и драгоценностях, дед оказывался целиком солидарен с газетой «Правда». Процесс над проворовавшимся директором Елисеевского магазина, закончившийся расстрелом обвиняемого, дедушка горячо поддержал.
Яркая иллюстрация такой пропаганды «отрешения и воспарения» – фильм «Сладкая женщина». Его героиня в исполнении Натальи Гундаревой показана мещанкой. (Это слово дедушка употреблял часто и исключительно в отрицательном контексте.) Она хочет хорошо одеваться и мечтает об отдельной квартире. На этот алтарь она готова положить сына и мужа. В итоге змеюку раскусывает умный и бескорыстный пролетарий в исполнении Олега Янковского.
Советский Союз предлагал нам жесткую бинарную оппозицию духовного и бездуховного. Страсть к стяжательству ассоциировалась с нормальными требованиями к быту и к жизни. Ее антиподом выглядели подвижничество, аскетизм и нищета.
Получается, чистые люди жили в коммуналках на гроши, страдали от хамства соседей, пользовались общими туалетами, в которые и войти-то сегодня страшно, делили конфорки кухонных плит. И гордились собственной непогрешимостью, думая о высоком за ширмами перегороженных комнат в коммуналке. А за импровизированными перегородками занимались сексом их дети-молодожены…
Дедушка себя противопоставлял даже больше «торгашам», как он их называл, чем военным.
А тем временем на уроке музыки в школе нас заставляли исполнять песню:
Если эстонка и русский вместе как-то представлялись, то грузин и узбек, как я ни билась над каким-нибудь высоконравственным сравнением, ассоциировались только с какими-нибудь скабрезными анекдотами.
Умильные отношения между народами СССР вообще были фантастикой со страниц газеты «Правда».
И как брутальная советская империя ни пыжилась, ни тужилась, выглядела она, если вдуматься, анекдотично. Я сравнила бы ее с коммуналкой, на кухне которой могут столкнуться набожный раввин, узбек в стеганом халате и галошах, представитель титульной нации и чопорный литовец. Интересно, как эта пестрая компания сидит за одним столом и трет за «жись».
Не было братства, не было равенства, для меня сейчас там и героев особенно не было, и свершений – тоже. Были мелочный повседневный быт и бегство от него в культуру.
Теперь понимаю, почему дедушка так восхищался физиками и их открытиями: за ними стояли титанический труд, феноменальная логика и правда, которую невозможно опровергнуть.
Вообще в точных науках в то время жила правда. В остальных местах разлеглась ложь.
У советской власти было много способов отвлекать граждан от мрачных мыслей о будущем страны и себя в ней. И не только «законными» способами типа дач и тотального дефицита.
Были методы и посложнее. Дефицит не зря назывался тотальным: он распространялся на все. А то, что было, или то, что вы могли достать, не отвечало никаким требованиям.
И вот тут в ход шел подручный материал. СССР можно смело назвать царством подручных материалов.
Папа моей подруги Лены еще до эры пластиковых окон, переехав в новую квартиру, ужаснулся ширине щелей между окнами и оконными проемами. Но такие мелочи не сломили ушлого мужчину. Он заткнул дыры рваными капроновыми колготками дочери и жены. Как всегда у Ленки дома было тепло! Правда, поначалу папа в заботе о тепле опрометчиво законопатил щели шерстяными колготками. В доме завелась моль. И семья не сразу поняла: гнезда – в колготках, которыми заткнули цели. И папа одумался. Выковырял шерсть и заткнул дыры правильным материалом.
Дедушка не был столь изобретателен: до колготок он не додумался. Но существовала еще одна отличная вещь: оконная замазка. Эдакий горчично-коричневого цвета пластилин без запаха. Им стекла намертво прикреплялись к рамам.
