Дедушка считал себя аскетом. И этим неимоверно гордился. У него все было уникальное: и болезни, и библиотека, и, к примеру, походка. Дедушкина экономичная походка позволяла ему каждую пару обуви носить десятилетиями. О переменчивости моды и о том, что какая-то вещь в личном гардеробе может надоесть, речь не шла. Нелюбовь дедушки к военным и всему, связанному с армией, не влияла на его любовь к покупкам надежной обуви в магазинах для военных. Только до покупки шинели в качестве пальто он не доходил.
На моей памяти у него было одно пальто, один плащ. Две-три пары каких-то невзрачных брюк. Два костюма: один – черный, глубоко парадный. Другой – серый. Для менее торжественных случаев. В полосочку. Его покупали на моей памяти. Долго выбирали. Ушивали у частной портнихи.
Дедушка хвастался долгожительством своей одежды. И своим аскетизмом – тоже.
Вспоминается его пугающая фраза:
– Я весь университет проходил в одном костюме!
Как это он умудрился? Видимо, благодаря каким-то особенным, экономичным правилам носки: например, сковывая движения. Если лекции слушать стоя, брюки не протрутся на заднице. По слухам, от стирки вещи портятся…
В разговорах также примат духовного рулил. Помню, какое неизгладимое впечатление произвели простые слова тети Риты, жены дяди Саши, дедушкиного лучшего друга:
– Женщина должна быть одета красиво…
У тети Риты на пальце был огромный перстень с бриллиантом. В ушах – старинные золотые серьги, тоже с бриллиантами. Одному богу ведомо, как она смогла пронести эту роскошь через все перипетии, произошедшие с государством. Коралловый шелк блузки приятно мерцал при свете люстры.
Дедушка считал, что женщина должна выглядеть приятно-скромно. Эдакая чистенькая белая блузочка. Какая-нибудь аккуратная серая юбочка. С мамиными серьгами (а проколола уши она в возрасте лет тридцати) он не сразу смирился:
– Ты еще нос проткни! Как африканский абориген! И кольцо в губу вставь!
Дедушка приносил какую-то книгу по этнографии с иллюстрациями. Там было изображение негритянки, в нижнюю губу которой вставили диск – судя по всему, глиняный. Помню, у аборигенки было очень грустное лицо. Наверное, ходить с диском в нижней губе – занятие не из легких и приятных. Загрустишь тут. А как питаться?
Маму же серьги радовали.
Эта самая тетя Рита, красивая и богато одетая, любила рассказывать, как дядя Саша привел ее, свою невесту, знакомиться с дедушкой. Дядя Саша и тетя Рита, кстати, прожили вместе счастливые полвека, если не больше. Но в тот день дедушка пришел в ужас: ему казалось, что его лучший друг гибнет. Мало того что тетя Рита проколола уши, так у нее еще и была на голове асимметричная шляпка с бантом.
В прихожей, куда дедушка, весь вечер силившийся изображать любезность, пошел провожать пару, тетя Рита услышала, как он шептал на ухо дяде Саше: «…и шляпка фик-фок». Непростая шляпка – это нечто зловещее. Пахнущее мещанством. А от него – полшага до бездуховности. Дедушкин мозг подал сигнал об опасности: Саша пропадает.
Потом тетю Риту дедушка простил: постепенно. Особенно после того, как выяснил: она – отличный хирург и прекрасный диагност. Несмотря на серьги и шляпку.
Именно, что несмотря на такие страшные недостатки, как богатые одеяния и любовь к ним.
Интересно, что, анализируя свои взгляды на жизнь, я прихожу к выводу, что практика советского интеллигента не выделяться из толпы привила мне страх перед всем роскошным. Машина – бюджетная. Одежда – не самых дорогих марок. Зарплата – средняя. Сегодняшние психологи предлагают целиться сразу в Луну. Но хочется чего-то поскромнее. Только сегодня и понимаешь, что в 1930-х тугая плоть перепуганного советского гражданина могла исчезнуть, сгинуть, раствориться в серости, неброскости, незаметности. Богатство, роскошь, шик, яркость, да и просто веселая походка и громкий смех притягивают к себе взгляды, сулящие что-то опасное.
Дедушке не нравилась певица Клавдия Шульженко. Не нравилась ВСЯ: и круглым лицом, и завивкой, и экзальтированной манерой исполнения. Ему не импонировало то, за что перед ней преклонялись не только современники, но и следующие поколения артистов эстрады: то, что она превращала каждую песню в маленький спектакль. Дедушка считал, что она переигрывает, как дурная артистка из провинциальной самодеятельности. Он говорил о ней: «Типаж гарнизонной буфетчицы».
Потом выяснилось, что еще так болезненно отзывалось в нем при появлении Шульженко на экране нашего черно-белого телевизора. Оказывается, во время войны она выступала перед войсками и «выходила к фронтовикам в черно-бурых лисах и в огромных серьгах!». О ужас! Перед войсками! В лисах! В серьгах!
