Снежинки таяли, не касаясь моей руки, испарялись от сухого жара печати божества на моей ладони. Я перевернула руку тыльной стороной вверх и с каким-то внутренним облегчением смотрела, как крупные хлопья снега касаются моей кожи, холодя и покалывая, и тают, оставаясь на её поверхности капельками воды.
Я окинула взглядом побелевший мир вокруг и вдруг поняла, что мне хорошо тут. Что все, чего мне не хватало, заключалось лишь в одном человеке. Ни телефоны, ни модные журналы, ни моя квартира, которую я старалась обустроить стильно, модно, и, что скрывать, дорого. Даже Оля, моя лучшая подруга... все это отходило на второй план. Словно что-то приятное и даже важное когда-то, но ненужное сейчас.
Подогнав пятками коня, что перешел на вальяжный шаг, я снова натянула перчатку на руку, смахнула с макушки Марии образовавшийся на берете сугробик, повторила ту же процедуру со своим капюшоном и вздохнула, вобрав полной грудью свежий, чистый и чуть морозный воздух.
Этот мир и это место мне действительно нравились.
Снегопад привнес в жизнь города оживление — улицы были заполнены детьми, что придавались извечным (и, очевидно, междумировым) забавам, запуская в друг друга снежные комья. Единственное, что отличало эту игру от аналогичной в любом московском дворе, — периодически зависающие на мгновение в воздухе снежки, когда у кого-то из детей хватало Ато (или умения?) затормозить их, вместо того, чтобы уворачиваться. Я подумала, что было бы здорово, если бы Мария могла остаться с ними и поиграть, но бросать девочку на улице одну я не хотела, а Альвин, судя по всему, даже испытывая муки совести, все равно бы с ней не остался, выполняя приказ Рудольфа по охране моего бренного тела. Я, посадив Марию в седло по-нормальному, спешилась и взяла коня под уздцы.
— Нужно оставить где-то лошадей, не будем же мы бродить с ними за покупками? — я обратилась к Альвину, который, последовав моему примеру, спрыгнул с коня, крепко перехватывая уздечку почти возле самой морды решившего проявить немного строптивости животного.
— Мы можем оставить их в «Королевской чаше», там вполне достойная конюшня, — мой спутник не долго мешкал с ответом, потому я лишь согласно кивнула, поправила капюшон, чтобы он точно скрывал королевский венец на моих волосах, и, подождав, пока Альвин пройдет чуть вперед, двинулась за ним, ориентируясь не столько на фигуру своего провожатого, сколько на куда более заметную задницу его коня.
Людей вокруг было много, они смеялись, ругались, торговались, но, самое главное, они сплетничали. Пока мы шли до «Королевской чаши», которая оказалась весьма презентабельного вида постоялым двором, я узнала, что некая Марилька печет лучшие в мире пироги с треской, Хельму, вдову Игната, опять зовут замуж (тут был завистливый вздох «да сколько можно!»), в столицу прибыл известный бард (и просто «ах, какой мужчина!»), а Верховный жрец закашлялся на утреннем служении. Не то чтобы это было хоть сколько-то полезной информацией (ну разве что кроме пирогов, пироги с треской это вещь!), но я все равно старательно прислушивалась к разговорам, уже просто из любопытства, чтобы понять, чем живут эти люди.
На мое удивление мы дошли до «Чаши» неузнанными — никто не стремился заглянуть под капюшон странной леди, в сопровождении королевского стражника, потому я решила не заходить внутрь постоялого двора, или даже конюшни, сказав Альвину, что мы с Мари подождем его на улице. Стражник, чуть нахмурившись, передал поводья коней выбежавшему конюшему-мальчишке, что уставился на броню дворцовой стражи, как на самую красивую девочку во дворе, и строгим голосом сообщил, чтоб тот передал хозяину, чьи это кони. После чего повернулся ко мне и невозмутимо сообщил, что готов проводить меня на рынок. «Ты что, думал, что я сбегу, пока ты там о конях договариваться будешь? Ну… была такая мысль, не спорю, ладно.»
Я, состроив самое невинное лицо, кивнула и уже через десяток шагов, крепко сжимая маленькую ручку Марии, погрузилась в прекрасный мир торговли с уличных прилавков.
