Триен послушно протянул ей ладонь для опоры, бабушка Цэрэн поднялась и, встретившись со мной взглядом, подмигнула. На душе стало спокойней. Хитрюга у меня бабушка, это бесспорно. Она успела за эти краткие мгновения считать Триена!
Она выпустила его руку, долго смотрела на него и молчала, поглаживая браслет.
— Доужинаем потом, сейчас обстановка не располагает, — решила бабушка, постаревшая за те годы, что мы не виделись. Казалось, она стала еще ниже и суше. Но взгляд был таким же цепким, и ум, я в это верила свято, не утратил остроты. — Ничто так не помогает собраться с мыслями после размолвки, как музыка. Вы ведь любите музыку, господин Триен?
— Конечно, госпожа Цэрэн. Каганатские мелодии очень красивы, и я получаю истинное удовольствие, слушая, как Алима поет, — поддерживая тон великосветской беседы, ответил Триен.
Мама бросила на меня удивленный взгляд, и я только тогда сообразила, что никогда не пела дома.
— Отлично, — просияла бабушка. — Тогда вам наверняка понравится, как звучит гуцинь.
Я мысленно застонала. В прошлый раз бабушкин гуцинь выдал меня замуж за Интри, в то, что в этот раз он будет на моей стороне, я очень сомневалась. Γуцинь не любит северян.
Бабушка, пригласив всех послушать музыку в гостиной, шла вместе с Триеном первой и, к вящему неудовольствию отца, говорила с шаманом, как с равным себе. Она спрашивала, где он живет, кто его родители, откуда он родом. Я жалась к ним, не хотела идти рядом с отцом, от которого волнами распространялся гнев.
В гостиной, которую я не видела годы, многое изменилось, но комната все равно была уютной, в воздухе витал запах сандала.
— Алима, внучка, поставь мой гуцинь на стол, будь так добра, — в голосе бабушки слышалась ласковая улыбка, и отец недовольно зыркнул на меня.
По его мнению, я не заслуживала такого доброго обращения, а напрашивалась на суровое наказание. Выполнив просьбу, отходить от стола и инструмента я не собиралась. Бабушка пригласила Триена сесть на диван, подошла ко мне, положила руку на гуцинь.
— Пожалуйста, не играй сегодня, бабушка Цэрэн, — шепотом, но напористо попросила я. — Твой гуцинь определяет судьбы. Я не хочу, чтобы кто-то за меня определял мою.
Она погладила меня по щеке теплыми мягкими пальцами, улыбнулась.
— Ты изменилась, Алима. Я считаю, что это хорошо. Играй. Мы собрались здесь слушать твою песнь. Будь честна с собой, с нами, со струнами. Я разрешила им. Не бойся ничего, бойся лишь быть не до конца откровенной.
Бабушка отошла, села в кресло так, чтобы видеть всех. Мне же, несмотря на ее наставление, стало страшно. Я не играла больше года! Резерв не восстановился, магии во мне сейчас было очень немного, а гуцинь без нее не запоет! Если не будет волшебства, не появятся образы, и моя музыка не будет иметь ценности и смысла!
Я сидела перед старинным инкрустированным перламутром гуцинь и не решалась коснуться струн. Отец нетерпеливо прокашлялся, мама растерянно переводила взгляд с него на бабушку, Зула, пыталась умостить на руках сына так, чтобы он не ерзал. Триен. Родной, уютный, любимый. Οн ободряюще улыбнулся мне, и мелодия полилась.
Это была песнь о нем, обо мне, о нас. О том, как много мы значим друг для друга, как гармонично сосуществуют наши дары, как удивительно светло на душе рядом с Триеном и сколько горечи и боли принесло то, что родные не попытались даже понять. В музыку вплелась несбывшаяся надежда на мамину помощь, разбитая мечта о родительском благословении для нас с Триеном, и разочарование из-за отказа отца провести ритуал познания.
Мелодия подчеркнула мою вину за то, что я начала с требования там, где следовало начать с объяснения. А из-за тоскливых нот на глаза наворачивались слезы, ведь мы все знали, что и подробные, честные, искренние объяснения ничего не изменили в лучшую сторону. Отец лишь стал нетерпимей.
Струны спели о том, как сильно я по-прежнему надеялась на понимание родных и на то, что не придется рвать сердце на части. Разве может счастье быть полноценным, если связи с семьей разорваны?
Я не смотрела ни на кого, лишь выплескивала с помощью музыки наболевшее, говорила о том, что за два дня так и не смогла донести до родных. Не потому что я не старалась, а потому что натыкалась на стены. Меня не хотели слушать.
Я была откровенна со струнами, честна с собой и с миром, и гуцинь стал инструментом моей души.
Последняя нота повисла невысказанным вопросом. Что станет со всеми нами? Миром или злом мы расстанемся? Станет ли моя семья бедней на одну меня или обогатится Триеном и его родственниками, теплыми и душевными, принявшими меня, лучше любых магов почувствовавших, насколько близки мы с Триеном?
Я подняла глаза, встретилась взглядом с любимым, с человеком, с которым хотела прожить всю жизнь. Он все понимал и тоже сожалел о том, как здесь все обернулось. О другом он мечтал, и его надежды отражали мои.
Зула плакала, обеими руками стискивая притихшего сына. Мама утирала слезы, во взгляде читалась просьба о прощении. Οтец на меня не смотрел, бабушка тоже. Ее внимание было приковано к сыну, и все ждали его слов.
