Когда пришла Эва, он показал ей фотографию и спросил, что случилось с Луси. Лицо Эвы застыло, она вырвала фотографию из рук Тобиаса и ушла в свою спальню. Чуть позже она сказала, что Луси попала под машину. Вот и все. У нее была сломана нога.
Он уставился на нее и понял, что она врет, — она покраснела и явно разозлилась.
— Ты рассердилась? — спросил он.
Казалось, она вот-вот расплачется. Она посмотрела на него, не зная, что ответить. Потом улыбнулась и подошла к платяному шкафу. Постояла несколько минут перед открытыми дверцами. А когда повернулась к нему, было видно, что она совладала с собой.
— Это правда, — сказала она, — Луси сломала ногу.
Тобиас промолчал.
Вечером, лежа в постели, он продолжал думать о снимке, на котором маленькая девочка с загипсованной ногой храбро улыбается фотографу.
На выходных они оставались дома одни, и Луси хотела, чтобы они сидели у нее в комнате. Но Тобиас отказался. Он уткнулся в книгу об истории фотографии. Луси просила его рассказать еще что-нибудь. Но он ответил, что не знает больше никаких историй. Во всяком случае, правдивых.
Милая Сара.
Я продолжаю писать тебе. Слова на бумаге, на которую ты смотришь, вздыхают, стонут и радуются. Я думаю о том, что эти слова ты, быть может, никогда не прочтешь. Но им это все равно. Они лежат на странице, ворчат и ждут своих еще не родившихся слов-братьев и слов-сестер. Время от времени я закрываю глаза и воображаю, что ты стоишь передо мной. Ты немного выросла, и волосы у тебя стали длиннее. А в остальном ты почти не изменилась. Мои слова сыплются на тебя, цепляются за платье, щекочут пятки, гладят по ногам.
Семья Йонсен начинает мне надоедать. Эва и Луси — злюки. Они мне никогда не нравились. Они обращаются со мной так, будто я никто и звать никак, уверен, они плохо говорят обо мне за моей спиной. В этой семье только Филипп о’кей. Во всяком случае, он кое-что умеет.
Сегодня вечером я сидел за компьютером, порылся в спецжурнале полиции. Просмотрел все номера за пять лет. В одном из них были данные обо всем составе. Я сидел и смотрел на лица полицейских. Все время ждал, что вынырнет лицо Петера Фема. Но его там не было. Я его не нашел. Когда я стал смотреть на их лица, то был уверен, что увижу его рыло. Шаря глазами по сайту, я дрожал. Теперь больше не дрожу, только глаза болят и голова тяжелая. Я звонил во все полицейские участки острова, в компьютерную службу полиции и службу охраны, в полицейскую школу, в полицейский пенсионный союз и полицейское общество любителей лошадей. Звонил я также в Визуальное министерство и объединение дизайнеров и фотографов. Я подумал, что, может, он и не был полицейским. Человека, который называл себя Петером Фемом, в полиции нет. Он никогда не учился в полицейской школе. Ни в одном полицейском участке нет никого с таким именем. Он не является членом какого-нибудь общества. Его никто не знает. Я пытался изменить голос, говорить серьезно, как взрослый, когда разговаривал с секретаршами, телефонистами и дежурными. Меня спрашивали, почему я разыскиваю его, и я тут же выдумывал подходящее объяснение. Дежурные разговаривали со мной, как со взрослым. Когда я вешал трубку, то чувствовал, что могу делать то, что хочу, и прикидываться кем угодно. Только все было бесполезно. Петер Фем исчез. И никто из местных полицейских не сотрудничал с полицией Одера.
Я знал, что они врут.
Я пытался не думать об этом.
С приветом, С.
Привет, Сара.
Шаг за шагом, шаг за шагом, как говорила тетя Элена, я подхожу все ближе, ближе и ближе.
Ты только послушай!
Однажды Филипп спросил меня:
— Тобиас, хочешь работать со мной?
— Что?
— Хочешь поработать у меня в конторе, лентяй ты этакий? — Филипп взъерошил мне волосы. — Ты только валяешься и ни черта не делаешь. Пора тебе начать приносить пользу, — улыбнулся он.
Эва тоже повернулась ко мне и улыбнулась.
Я пожал плечами:
— А что за работа?
Но Филипп не расслышал моего вопроса. Он сидел на скамейке и пил чай из синей чашки. На чашке было написано: «Филипп».
— Надень куртку и ботинки, пора ехать.
Я надел куртку и ботинки.
Мы проехали через весь город. На дорогах было много машин. Мы остановились у большого склада, и Филипп сказал:
— Вот мы и на месте.
— А что это за работа? — снова спросил я, но Филипп только подмигнул в ответ.
В приемной сидела дама с кроваво-красными волосами.
— Кто это? — спросила она, сверкнув глазами, ее длинные ресницы задрожали.
— Это Тобиас. А Якоп здесь?
— Только что пришел.
Она кивнула на открытую дверь коридора, и мы пошли по нему. На стенах рядами висели фотографии в красивых рамах — колени, бедра, человеческая кожа, груди толстой женщины, мокрые пальцы, какие-то таинственные уши, пенис с татуированной змеей, похожие на улитки вагины и скользкие крошечные насекомые, которые скапливаются под опавшей листвой до того, как начинает таять снег.
В кабинете в конце коридора сидел Якоп. Филипп и Якоп были владельцами «Студио Ситрон». Мы пили чай в просторном кабинете Якопа, и он рассказывал мне обо всем, что они делают в этой студии.
