Застроцци полностью

Влага наполнила ее глаза, когда она с выражением смятенного, но потаенного пока восхищения посмотрела на несчастного Верецци.

И все же она нарочно тянула, чтобы вернее обеспечить свой триумф и продлить час победы. Оставив свою жертву, она отправилась в лес искать Застроцци. Дойдя до хижины, она узнала, что он пошел пройтись. Вскоре она встретилась с ним.

— О мой лучший на свете Застроцци! — воскликнула Матильда. — Какой источник наслаждения открыл ты мне! Верецци — мой! О, сладостная мысль! Он будет моим вечно! Та отстраненность, с которой он обычно общался со мной, сменилась чуткой, восторженной нежностью. О, Застроцци, прими мою самую высшую, самую горячую благодарность!

— Значит, — пробормотал Застроцци, — Джулии нет нужды умирать, раз ты завладела душой Верецци. Теперь ее смерть ничего не значит.

Замысел самой ужасной мести возник в мыслях Застроцци.

— О, нет, Джулия должна умереть, — сказала Матильда. — Иначе я никогда не буду в безопасности — такую власть ее образ имеет над Верецци. Я уверена, что, если он узнает, что она жива, он сразу же отстранится от меня. О, скорее дай мне знать, что она мертва! До тех пор я не смогу наслаждаться безмятежным счастьем!

— Ты только что вынесла смертный приговор Джулии, — сказал Застроцци и исчез среди деревьев.

Матильда вернулась в замок.

Верецци по ее возвращении проявил нежную озабоченность, говоря, что, будучи раненной, она повредит себе прогулками, но Матильда успокоила его страхи и увлекла его интересным разговором, который вроде бы и не имел своей целью соблазнить его, хотя мысли, передаваемые выражением ее лица, были так искусно с ним сплетены и так сильно повлияли на чувства Верецци, что он убедился в том, что просто не может не полюбить Матильды, хотя в душе чувствовал, что это невозможно, несмотря на здравый смысл и доводы разума.

И все же уловки Матильды — ее неустанное внимание — породили в душе Верецци нежность к ней. Он смотрел на нее как на ту, что рисковала своей жизнью ради спасения его собственной; на ту, кто любила его пламенно, и страсть ее будет вечной. И хотя он не мог взирать на нее с тем восторгом, с которым все еще вспоминал обожаемую свою Джулию, все же он уважал ее верно и преданно и больше не ощущал прежнего ужаса при мысли о союзе с ней. Но ему приходил на память один разговор с Джулией: он хорошо помнил, что, когда они говорили о своей скорой свадьбе, она сказала, что союз, заключенный в этой жизни, продлится и в следующей и что сердца, соединенные единством душ на земле, будут соединены и на небесах.

Это воспоминание было освящено памятью его Джулии; но он изгнал его из своих мыслей как лживое видение, и чувство благодарности воспреобладало в нем.

Погрузившись в такие мысли, увлеченный размышлениями, не ведая, куда идет, он покинул замок. Его задумчивость прервал тихий разговор среди тишины леса. Слова были еле слышны, но Верецци ощутил непонятное желание узнать кто там. Он пошел на голос — это был голос Матильды.

Верецци подошел ближе и услышал ее сетования. Он жадно прислушался. Она что-то говорила сквозь рыдания, страстные слова, почти неразборчивые, срывались с ее губ. Он слушал — казалось, среди бури скорби, сотрясавшей душу Матильды, на миг воцарилось затишье.

— О, Верецци, жестокий, бесчувственный Верецци! — восклицала Матильда, когда очередной приступ страсти охватил ее. — Неужели тебе все равно, что та, кто тебя обожает, страдает от безнадежной любви, неужели ты можешь спокойно наблюдать, как та, что поклоняется тебе, сходит с ума от муки?

Тяжелый вздох последовал за этими словами.

Душу Верецци переполняли разные чувства. В конце концов он сорвался с места, подхватил Матильду на руки и нежно попытался успокоить ее.

Она испугалась, увидев его, она не слышала его слов, но будто бы охваченная стыдом, упала к его ногам и спрятала лицо в его плаще.

Он нежно поднял ее, и его лицо убедило ее, что плод всех ее стараний готов наконец упасть ей в руки.

Ликование восторженного предвкушения переполняло ее грудь, однако, понимая, что следует притвориться, сознавая, что бесстыдное требование его любви лишь оттолкнет Верецци, она сказала:

— О, Верецци, прости меня! Я думала, что я одна, что никто не услышит секретов моего сердца, коими, поверь мне, я более не намеревалась докучать тебе, и ты не услышал бы этих бесстыдных слов — бесстыдных даже в уединении — если бы я не дала им вырваться. Я не могу более скрывать, что питаю к тебе неудержимую, неодолимую страсть, но я заклинаю тебя, не думай дурно обо мне из-за того, что ты услышал сейчас, и не презирай несчастное слабое существо, которое не в силах преодолеть роковой страсти, сжигающей его. Никогда больше, даже наедине с собой, я не дам выхода моей любви, никогда более несчастная Матильда не будет докучать тебе. Невозможно преодолеть столь пламенную страсть, как моя.