С этими словами Матильда, словно охваченная стыдом, опустилась на землю.
Чувство, более сильное, чем благодарность, более пылкое, чем уважение, более нежное, чем восхищение, овладело сердцем Верецци, когда он поднял Матильду. Ее стройная фигура в его воспаленном воображении обрела десятикратное очарование. Охваченный внезапной страстью, он бросился к ее ногам.
Забвение и оцепенение заволокло его чувства, и, когда он лежал у ног Матильды, из его одурманенного сознания полностью стерлись все события его прошлой жизни. В страстных словах он открыл ей свою безудержную любовь.
— О, Матильда, дражайшая, небесная Матильда! — восклицал Верецци. — До сих пор не понимаю, что ослепляло меня, что не позволяло мне осознать, как я тебя обожаю! И это обожание будет неизменным, несмотря ни на что, и никогда не угаснет от времени.
Пламень чувственной, безумной любви струился в его жилах, когда он заключил охваченную восторгом Матильду в объятия и почти неразборчиво от страсти поклялся ей в вечной верности.
— Прими в ответ мою клятву в вечной преданности тебе, Верецци! — вскричала Матильда. — Прими мои клятвы вечной, нерушимой любви!
Все тело Верецци дрожало от необычных жгучих чувств. Он назвал Матильду своей женой — в бреду внезапной страсти он прижал ее к своей груди.
— Хотя наша любовь, — воскликнул он в порыве страсти, — не нуждается в суетных узах человеческого закона, хотя ей не нужно никакого одобрения, давай же немедленно дадим приказание готовить нашу свадьбу!
Матильда радостно согласилась. Никогда она не испытывала подобного восторга. Ликование ее души вспыхивало пламенем в ее глазах. Яростное, восторженное ликование наполняло ее, когда она смотрела на свою жертву, чьи нежно-лучистые глаза теперь пылали чувством. Ее сердце сильно билось от возбуждения, и, когда они вошли в замок, ее грудь настолько переполняли бурные чувства, что она не могла их выразить словами.
Обезумев от страсти, она прижала Верецци к своему колотящемуся сердцу, и, захваченная экстазом головокружительных страстей, ее голова закружилась от невыразимого наслаждения. В груди Верецци также бушевали новые яростные страсти: он горячо ответил на ее объятие и в восторге крепко обнял ее.
Но обожание, с которым он ныне смотрел на Матильду, было далеко от того чистого и скромного чувства, которым характеризовалась его любовь к Джулии: та страсть, которая, как он искренне считал, кончится с его жизнью, была стерта искусностью другой женщины.
Матильда достигла своей цели — на другой день она должна была стать его невестой, и ее самая желанная цель будет исполнена.
Она ждала наступления этого дня с горячим нетерпением, с безумным предвкушением счастья.
День тянулся медленно, и медленно часы отсчитывали уходящее время.
Наконец настало утро. Матильда поднялась с бессонного ложа. В глазах ее полыхало яростное, восторженное ликование, когда она обнимала свою жертву. Он отвечал ей тем же, называл ее дорогой и любимой навек супругой и со всем восторгом безумной любви выражал нетерпение в ожидании монаха, который должен был обвенчать их. В тот день Матильда прибегла ко всем уловкам, которые могли бы развеять его воспоминания.
Наконец пришел монах, и роковой обряд — роковой для душевного спокойствия Верецци — был совершен.
Заранее был приготовлен пышный пир — все самые изысканные яства, дорогие вина, которые могли послужить торжеству Матильды, были в изобилии.
Радость Матильды, ее искренний триумф были слишком огромны, чтобы скрывать их. Это ликование вспыхивало в ее выразительных сверкающих глазах, красноречиво говорящих о невыразимой безмерной радости.
Вне себя от счастья, она встала из-за стола и, схватив руку Верецци, в приливе нескрываемого блаженства, повлекла его на звук зыбкой волнующей мелодии.
— Идем, моя Матильда, — воскликнул, наконец, Верецци. — Идем, я устал от восторгов, утомился от слишком невыразимого наслаждения: давай отдохнем и в мечтах повторим удовольствия нынешнего дня.
Верецци не думал, что нынешний день — начало его будущих несчастий. Не думал он, что среди роз счастливой и законной чувственности затаились сожаление, ужас и отчаяние, которые уничтожат грезы, после забвения Джулии казавшиеся столь прекрасными и восторженными.
Наступило утро. Непостижимые чувства — непостижимые для того, кто никогда не ощущал их, наполняли душу Матильды восторгом невыразимого блаженства. Все препятствия для ее любви рухнули, всякое сопротивление было подавлено, но ее грудь по-прежнему была ареной яростных соперничающих страстей.
Хотя она обладала теперь всем, что рисовало ей ее воображение с таким удовольствием, она вовсе не чувствовала того невинного и спокойного наслаждения, которое утешает душу, и, утихомиривая все дурные чувства, наполняет ее безмятежным счастьем. Нет. Ее разум был в смятении от яростных, путаных порывов мечтательного и неземного блаженства. Хотя каждый удар ее сердца, каждый нерв дрожал от счастья удовлетворенного и долгожданного желания, она все равно не была счастлива, она не испытывала той умиротворенности, которая необходима для счастья.
