Верецци поднял ее и привел в чувство. Он упал к ее ногам и самыми нежными, самыми трогательными словами стал расспрашивать ее о причине ее тревоги.
— Если, — сказал он, — я в чем-то невольно провинился перед тобой, если чем-то обидел тебя, я раскаиваюсь до глубины души! Дорогая Матильда, я обожаю тебя безумно, скажи же скорее, доверься тому, кто любит тебя!
— Встань, Верецци, — воскликнула Матильда в спокойном ужасе. — Раз уж правду невозможно более скрывать, прочти это письмо
Она показала ему роковой приказ. Он быстро схватил его и, еле дыша от нетерпения, развернул. Но какими словами выразить испуг Верецци, когда он прочел этот приказ, непонятный и необъяснимый для него! Мгновение он стоял молча, потерявшись в мучительных размышлениях. Наконец с вынужденным безмятежным отчаянием он спросил, что же делать.
Матильда не ответила, ибо ее душа в когтях недоброго предчувствия в тот момент рисовала себе позорную мучительную смерть.
— Что делать? — снова, уже с более глубоким отчаянием спросил Верецци.
— Мы немедленно должны ехать в Венецию, — ответила Матильда, собравшись с духом. — Мы должны ехать в Венецию. Я уверена, мы будем в безопасности. Но пока мы должны спрятаться в каком-то ее потаенном уголке: мы должны унизиться до того, чтобы прятаться, и, прежде всего, мы должны избегать самих себя. Но сможет ли Верецци отречься от образа жизни, данного ему по праву рождения, и разделить судьбу преследуемой Матильды?
— Матильда! Дражайшая Матильда! — воскликнул Верецци. — Не говори так, ты же знаешь, что я принадлежу тебе, ты знаешь, что я люблю тебя, и с тобой для меня рай и в шалаше!
Глаза Матильды на миг вспыхнули торжеством среди охватившего ее чувства опасности. Понимая все неприятности, исходящие от инквизиции, чьи мотивы преследования непостижимы, чьи приказы неоспоримы, она, одержимая тем, что было ей дорого на земле, уверенная в привязанности Верецци, затрепетала от сладостных чувств, смешанных, однако, с тревогой.
Она стала готовиться к отъезду. Выбрав из всех своих слуг преданного Фердинанда, Матильда вместе с Верецци села в карету, и, оставив в замке всех в неведении относительно своих намерений хотя быстро приближался вечер, они поехали по дороге через густой лес в Венецию.
Колокол монастыря, еле слышимый издалека, пробил десять, когда карета медленно взбиралась по склону.
— Как ты думаешь, моя Матильда, — сказал Верецци, — сможем ли мы ускользнуть от ока инквизиции?
— О, — ответила Матильда, — мы должны скрывать свое истинное лицо.
— Но, — спросил Верецци, — как ты думаешь, в каком преступлении инквизиция может тебя обвинять?
— Полагаю, в ереси, — ответила Матильда. — Какому-нибудь врагу легко обвинить в ереси несчастного невиновного человека, и жертва умирает под страшными пытками или влачит жалкий остаток жизни в темной одиночной камере.
Верецци тяжело вздохнул.
— Значит, такова судьба моей Матильды? — в ужасе воскликнул он. — Нет! Небеса не допустят страданий такого совершенного существа!
Тем временем они подъехали к Бренте. Ее молчаливые воды текли под ночным ветром к Адриатике.
Высокие тополя, гордо возносившие свои спиралевидные верхушки к небу, отбрасывали темные тени на спокойные воды.
Матильда и Верецци сели в гондолу, и серый сумрак наступающего утра коснулся восточного горизонта прежде, чем они вошли в Большой канал, и, миновав Риальто, направились к маленькому, хотя и довольно изящному, особняку в восточном пригороде.
Все в нем было пусть небольшим, но уютным, и, когда они вошли туда, Верецци одобрил это уединенное жилище.
Думая, что они скрылись от преследований инквизиции, Матильда и Верецци провели несколько дней в неомраченном счастье.
Наконец, как-то вечером Верецци, устав от постоянных наслаждений, предложил Матильде взять гондолу и поехать на праздник, который должен был состояться на площади Святого Марка.
Вечер был спокойным. Пушистые облака плыли над горизонтом, и полная луна в своем величии стояла высоко в небесах, отражаясь серебряным блеском в волнах Адриатики, нежно подгоняемых вечерним бризом и плещущих о бесчисленные гондолы, наполнявшие лагуну.
Изысканная гармония плыла в спокойном воздухе, то угасая вдалеке, то становясь громче, накатывая музыкальными волнами и пленяя всякий слух.
Все взгляды, привлеченные волшебным зрелищем, лучились восторгом; безудержное веселье наполняло все сердца, кроме сердца Джулии, которая сидела и смотрела безучастным взглядом, не тронутая весельем, не взволнованная игривостью, наполнявшей остальные сердца, на картины праздника. Величественная гондола везла маркизу ди Стробаццо, и бесчисленные факелы, окружавшие ее, соперничали с солнцем в зените.
И эту задумчивую, печальную Джулию, погруженную в мысли и не замечавшую ничего вокруг, с изумлением и мстительной злобой заметил яростный взгляд Матильды. Темный пламень запылал в ее взгляде, полностью выдавая ее чувства, когда она смотрела на свою соперницу, и обладай она силой василиска, Джулия скончалась бы на месте.
