В таком смятении чувств она на короткое время покинула Верецци, поскольку у нее было назначено свидание с сообщником по злодеянию.
Вскоре она встретилась с ним.
— Незачем спрашивать, — воскликнул Застроцци, — твой ли теперь Верецци. Это видно по твоим торжествующим взглядам. План, который мы задумали при последней нашей встрече, дал твоей душе то, чем она жаждала обладать.
— О, — сказала Матильда, — добрый, замечательный мой Застроцци, как мне выразить мою благодарность тебе? Какими словами выразить то немыслимое, небесное блаженство, которым я обязана твоему совету? И все же, среди роз счастливой любви, среди экстаза чувственности мои надежды на счастье омрачает страх, отчаянный холодный страх. Джулия, ненавистная, проклятая Джулия, ее образ — призрак, который разрушает мою уверенность в вечном счастье. Если бы она была уничтожена, если бы какая-нибудь уловка моего друга могла бы вычеркнуть ее из списка живых...
— Довольно, Матильда, — перебил он ее. — Довольно. На исходе шестого дня встретимся здесь, а пока пусть никакие дурные предчувствия не нарушают твоего счастья. Не бойся, но ожидай приезда твоего верного Застроцци, ибо это станет залогом твоего счастья, которым будешь ты наслаждаться вечно.
С этими словами Застроцци ушел, а Матильда вернулась в замок.
В разгар восторгов, экстаза, коих так долго жаждала ее душа, среди объятий того, которого она любовно полагала единственным средоточием всего земного счастья, мучительные, жестокие мысли охватывали душу Матильды.
Погружаясь в мысли о будущем удовольствии — удовольствии от исполнения ее самой дьявольской мести, она устремляла взгляд в землю и не смотрела, куда идет. Так Матильда шла к лесу.
Ее пробудил от размышлений голос — это был голос Верецци, знакомый, нежно любимый голос, и он сильно тронул ее чувства. Она вздрогнула и поспешила к нему, спрятав те страхи, что в его отсутствие тревожили любящее сердце его супруги, ради поисков которой он в тревоге покинул замок.
Радость, восторженное, счастливое ликование, не омраченное страхом, незапятнанное размышлениями, шесть дней царили в сердце Матильды.
Миновали пять дней, наступил шестой, и, когда настал вечер, Матильда нетерпеливыми стремительными шагами направилась в лес.
Вечер был мрачным, в воздухе висел густой туман, ветер скорбно стенал, тихо и глухо, в высоких соснах и шептал среди чахлых кустов, росших на скалах.
Матильда нетерпеливо ждала прибытия Застроцци. Наконец его высокая фигура появилась в узком проходе между скал.
Он подошел к ней.
— Успех! Победа, моя Матильда! — возбужденно провозгласил он. — Джулия...
— Больше не говори ничего, — перебила его Матильда. — Добрый, замечательный Застроцци! Благодарю тебя, но все же расскажи, как ты ее убил, скажи, в каких страшных, жестоких мучениях отправил ты ее душу в вечность. Она умерла от кинжала? Или яд заставил ее в мучительных конвульсиях сойти в могилу?
— Да, — ответил Застроцци. — Она в корчах упала к моим ногам. Кто с большей готовностью, чем я, бросился на помощь потерявшей сознание маркизе? Кто с большей готовностью объяснил ее обморок духотой зала? Но Джулия лишилась чувств навсегда, и лишь после того как самая быстрая гондола Венеции унесла меня в твой замок, Совет десяти начал розыск, но не нашел убийцы. Я не должен оставаться здесь, поскольку, если меня найдут, роковые последствия для нас обоих очевидны. Так что пока расстанемся, — добавил он. — Счастье пребудет с тобой, но не возвращайся в Венецию.
— Где ты так поздно задержалась, любовь моя? — участливо спросил ее Верецци, когда она вернулась. — Боюсь, как бы ночной воздух, особенно такой влажный, не повредил твоему здоровью.
— Нет-нет, дорогой мой Верецци, ничего такого, — запинаясь, ответила Матильда.
— Ты какая-то задумчивая, какая-то грустная, моя Матильда, — сказал Верецци. — Открой мне свое сердце. Боюсь, что-то неведомое мне тяготит твою душу. Может, уединенность этого замка подавляет природную игривость твоей души? Давай поедем в Венецию?
— О, нет-нет! — быстро и горячо возразила Матильда. — Только не в Венецию. Мы не должны ехать в Венецию.
Верецци был немного удивлен, но счел ее нежелание последствиями недомогания.
Так прошел месяц, ничем особым не отмеченный. Страсть Матильды, ненасытная, неподвластная времени, бушевала с прежней яростью, и по-прежнему вся ее радость была сосредоточена в одном Верецци, и воображение рисовало перед ней картины вечного счастья.
Как-то вечером, когда Верецци и Матильда сидели, наслаждаясь обществом друг друга, вошел слуга и подал ей запечатанное письмо.
Письмо гласило:
«Матильда, графиня ди Лаурентини обязана предстать перед трибуналом святой инквизиции немедленно по получении данного письма».
Щеки Матильды побледнели от ужаса. Этот приказ — роковой, неотвратимый — поразил ее ледяным ужасом. Она попыталась скрыть его в сердце, но не в силах спрятать свой ужас, она попыталась выбежать из комнаты, но напрасно. Ноги не держали ее, и она опустилась на пол.
