Некоторое время они спускались по грубым извилистым коридорам, пока не достигли железной двери, которая на первый взгляд казалась частью скалы. До сих пор все было погружено в полную тьму, и Верецци впервые увидел скрытые масками лица своих преследователей в свете факела, принесенного Бернардо.
Массивная дверь распахнулась.
От света факелов мрак, царивший внутри, показался еще более пугающим, и Верецци подумал, что эта пещера — могила, из которой он не выйдет никогда. Снова он начал было вырываться, но он был слишком слаб, чтобы бороться с невозмутимым Уго, и, сдавшись, обмяк у него в руках.
Его торжествующий преследователь внес его в сырую келью и приковал к стене. Железная цепь обвила его талию, убогая солома стала ему ложем, его ноги были пригвождены к полу огромными скобами, и лишь одна его рука осталась свободной, чтобы принимать убогую подачку в виде хлеба и воды, которую ему ежедневно приносили.
Его лишили всего, кроме мысли, которая, сравнивая прошлое и настоящее, стала для него самой жестокой пыткой.
Уго приходил в камеру каждое утро и вечер, принося грубый хлеб и кувшин воды, изредка в сопровождении Застроцци.
Напрасно молил он о милосердии, жалости и даже смерти — бесполезны были все вопросы о причине его жестокого заточения — его тюремщик хранил суровое молчание.
В тоске мучительного заточения проводил Верецци бесконечные дни и ночи, тянувшиеся в однообразной монотонности ужаса и отчаяния. Теперь он едва вздрагивал, когда скользкая ящерица пробегала по его обнаженным и неподвижным членам. Большие черви, сплетавшиеся с его длинными спутанными волосами, больше не вызывали ужаса.
День для него был неотличим от ночи; и хотя на самом деле он провел в заточении всего несколько недель, в его воспаленном воображении они растянулись на годы. Иногда он едва осознавал, что его мучения реальны, но Уго, чье лицо выдавало в нем демона, был той фурией, что рассеивала его ожившие было надежды. Его загадочное перемещение сюда из гостиницы близ Мюнхена приводило в смятение его мысли, и он никак не мог сделать вывода по вопросу, занимавшему его.
Раз вечером, измученный долгим ожиданием, он погрузился в сон, почти впервые с момента его заточения, когда вдруг его разбудил громкий грохот, который, казалось, раскатился над пещерой. Он чутко прислушался — даже с надеждой, хотя надежда почти умерла в его душе. Он снова прислушался — грохот повторился — это был страшный раскат грома, сотрясавший стихии наверху.
Убежденный в безумии своих надежд, он вознес молитву Творцу — Тому, кто слышит мольбы даже из бездны. Его мысли вознеслись над земными радостями — бездна его страданий была ни с чем не сравнима.
Пока его мысли были заняты этим, еще один страшный раскат грома сотряс пещеру. Мерцающее пламя пронзило ее от потолка до пола, и почти в то же мгновение свод обрушился.
Огромный осколок скалы лежал поперек пещеры. Одним концом он вошел в массивную стену, другим почти выворотил тяжелую железную дверь.
Верецци был прикован к той части скалы, которая осталась неповрежденной. Ярость бури утихла, но пошел град, и каждая градина ранила его обнаженные руки и ноги. Каждая вспышка молнии, хотя и далекая, слепила его глаза, отвыкшие от света.
Буря наконец утихла, оглушительный гром затих вдали смутным ворчанием, и вспышек молний уже было не различить. Настал день. В пещеру никто еще не заходил, и Верецци решил, что его либо обрекли на голодную смерть, либо произошло какое-то несчастье, из-за которого его тюремщики сами погибли. Он самым серьезным образом приготовился к смерти, в быстром приближении которой он был в душе уверен.
Его кувшин с водой разбили упавшие осколки скалы, и от его скудного пайка осталась лишь маленькая корка хлеба.
Лихорадка пылала в его жилах, и в бреду безнадежной болезни он отшвырнул прочь корку — единственное, что могло отсрочить быстрое приближение смерти.
О! Какое разрушение причинили объединенные старания болезни и страданий мужественному и красивому облику Верецци! Его кости почти проступали сквозь кожу, глаза глубоко запали, его волосы, сбившиеся в колтуны от сырости, падали жгутами на впалые щеки. Миновал день, как и утро, и каждое мгновение перед его глазами стояла смерть — долгая смерть от голода — он чувствовал ее приближение. Настала ночь, но она не принесла перемен. Его пробудил шум у железной двери — обычно в это время Уго приносил еду. Шум затих, а потом совсем умолк, и с ним угасла всякая надежда в сердце Верецци. Холодная дрожь прошла по его членам — его глаза с трудом представляли его воображению разрушенную пещеру — и он опустился, насколько позволяла цепь, охватывавшая его пояс, на плиты пола. Его охватил приступ лихорадки, но молодость и крепкое здоровье победили.
