— В большой гостиной, — ответили ему.
Нетвердым шагом он направился туда. Двустворчатые двери были открыты. Он увидел в дальнем конце залы Матильду и какого-то незнакомца.
Фигура незнакомца, высокая и статная, еще сильнее поражала воображение рядом с изящно сложенной Матильдой, опиравшейся на мраморный столик. То, как она жестикулировала при разговоре с ним, выдавало горячее нетерпение и глубокий интерес.
С такого расстояния Верецци не мог расслышать их разговора, но порой тихий шепот долетал до его слуха, и он понял, что, о чем бы они ни говорили, предмет разговора равно важен для обоих.
Некоторое время со смешанным любопытством и удивлением он рассматривал их, пытаясь разобрать смутные звуки их приглушенных голосов, разносившиеся в огромном сводчатом зале, но ни одного разборчивого слова не достигло его ушей.
Наконец Матильда взяла незнакомца за руку, прижала к губам порывистым страстным движением и повела его к противоположной двери гостиной.
Внезапно, выходя из дверей, незнакомец всего лишь на мгновение обернулся, этого было достаточно, чтобы по огненному взгляду Верецци сумел опознать того, кто поклялся быть ему вечным врагом в домике на пустошах.
Едва осознавая, где он находится и чему верить, Верецци несколько мгновений стоял в оцепенении, не способный справиться со смятением мыслей, нахлынувших на него и наполнивших его пораженное ужасом воображение. Он не знал, чему верить: что это за призрак в образе Застроцци предстал его воспаленному взгляду? Неужели это и правда Застроцци? Неужели его самый мстительный, самый заклятый враг столь любим, столь одарен доверием этой вероломной Матильды?
Несколько мгновений он стоял в сомнении, не зная, что делать. То он хотел обвинить Матильду в предательстве и низости и разрушить ее коварство; но в конце концов решив, что будет уместнее скрыть и подавить свои чувства, он вернулся в малую гостиную и уселся там как ни в чем не бывало за незаконченный рисунок.
Кроме того, Матильда могла быть и ни при чем, ее могли обмануть. И хотя тут мог затеваться некий замысел, низкий и погибельный для него, она могла быть просто обманутой жертвой, а не сообщницей Застроцци. Мысль о ее невиновности успокоила его, ибо он в душе хотел загладить собственную несправедливость в отношении нее, и, хотя он не мог отмести эти отвратительные мысли, изгнать то необъяснимое отвращение, которое часто невольно испытывал к ней в душе, хотел преодолеть то, что считал лишь игрой воображения, и воздать должное ее добродетелям.
Пока эти смятенные и бессвязные мысли клубились в голове Верецци, в гостиную вернулась Матильда.
На ее лице читалось сильнейшее возбуждение, и взгляд ее темных непроницаемых глаз был полон невнятного смысла, когда она торопливо задала Верецци какой-то пустячный вопрос и упала в кресло рядом с ним.
— Верецци! — воскликнула Матильда после мучительной для обоих паузы. — Верецци, мне очень тяжело быть недоброй вестницей, и я охотно скрыла бы от тебя страшную правду, но она может дойти до тебя, неподготовленного, и другим путем. Я должна поведать нечто ужасное, губительное. Ты готов выслушать меня?
Карандаш выпал из обмякших пальцев Верецци. Он схватил руку Матильды и, почти не выговаривая слов от ужаса, попросил ее объяснить эти пугающие загадочные слова.
— О, моя подруга, моя сестра! — воскликнула Матильда, когда притворные слезы заструились по ее щекам. — О, она...
— Что?! Что?! — перебил ее Верецци, когда мысль о том, что что-то случилось с его обожаемой Джулией, поразила его обезумевший разум с десятикратной силой, ибо Матильда часто заявляла, что раз она не может стать его женой, то охотно станет ему другом и даже называла Джулию своей сестрой.
— О! — Матильда закрыла лицо руками. — Джулия... Джулия... та, которую ты так любил... мертва.
Не в силах уберечь свои бренные силы от внезапного леденящего ужаса, охватившего его, Верецци покачнулся вперед и, теряя сознание, упал к ногам Матильды.
Некоторое время все усилия привести его в чувство были тщетны. Все лекарства долгое время не приносили пользы. Наконец губы его приоткрылись, он как будто начал дышать легче, пошевелился и открыл глаза.
Его голова лежала на груди Матильды. Он яростно вскочил, словно ужаленный скорпионом, и упал на пол. Глаза его страшно выкатились, словно хотели выскочить из глазниц.
— Она мертва? Джулия мертва? — почти неразборчиво восклицал Верецци. — Ах, Матильда! Так это ты ее убила? Это твоя ревнивая рука свела ее до срока в могилу? Ах, Матильда, Матильда! Скажи, что она жива! Увы! Зачем мне жизнь без Джулии? Мир стал пустыней!
Каждое слово несчастного Верецци, словно кинжал, вонзалось в грудь взволнованной Матильды.
Снова пораженный остротой переживаний, он опустился на пол и в страшных судорогах лишился чувств.
Матильда снова подняла его, снова положила его горящую голову себе на грудь. И снова, придя в себя, Верецци, осознав свое положение и охваченный болью, погрузился в забытье.
Припадок быстро следовал за припадком, пока наконец в состоянии страшнейшей горячки он не был уложен в постель.
