— Ха! Зачем ты беспокоишь меня сейчас? — вскричала Матильда, которую приход Фердинанда вырвал из глубокого раздумья.
— Синьора! — прошептал Фердинанд. — Синьор ждет внизу, он желает вас видеть.
— Ах, — задумчиво сказала Матильда, — проводи его сюда.
Фердинанд ушел исполнить ее приказ. Послышались шаги в коридоре, и через несколько мгновений Застроцци уже стоял перед Матильдой.
— Матильда! — воскликнул он. — Почему я вижу тебя здесь? По какому несчастью ты заперлась у себя в покоях?
— Ах! — ответила Матильда еле слышно. — Посмотри на это ложе. Посмотри на Верецци! Измученный, без чувств! Может быть, через четверть часа душа его отлетит, отлетит навеки! — продолжала она, и все более глубокое отчаяние омрачало ее прекрасные черты.
Застроцци подошел к изножью постели. Перед ним, словно мертвый, лежал Верецци, ибо свинцовый цвет его губ, запавшие бессмысленные глаза — все это свидетельствовало о том, что дух его отлетел.
Застроцци смотрел на него с непонятным выражением неутоленной мести, непонятным для Матильды, взиравшего на выразительное лицо своего соучастника.
— Матильда, ты нужна мне. Идем в нижнюю гостиную, мне надо кое о чем с тобой поговорить, — сказал он.
— О, даже если бы это касалось моего вечного блаженства, я не могу пойти сейчас! — живо воскликнула Матильда. — Возможно, не пройдет и четверти часа, как тот, что мне дороже всего на свете, умрет, и с ним умрет всякая надежда, всякое желание, все, что связывает меня с этим миром. О! — воскликнула она в чрезвычайном ужасе. — Смотри, как он бледен!
Застроцци попрощался с Матильдой и ушел.
Доктор молча продолжал наблюдать за Верецци, с лица которого не сходило выражение отчаяния.
Матильда смотрела в лицо Верецци и ждала с горячим, хотя и скрытым, нетерпением исхода оставшихся минут — она все ждала.
Черты лица Верецци свела еле заметная судорога.
Часы пробили одиннадцать.
Его губы приоткрылись — Матильда побледнела от ужаса, но молча, поглощенная ожиданием, осталась сидеть в кресле.
Она подняла взгляд и надежда снова вернулась к ней, когда она увидела выражение лица доктора, озаренное удовлетворением.
Больше она не могла себя сдерживать, но в восторге столь же избыточном, сколь прежде жестокими были ее горе и ужас, начала торопливо расспрашивать доктора. Тот с красноречивой улыбкой поднес палец к губам. Она поняла этот жест и, хотя ее сердце раскрылось во внезапном и невероятном восторге, подавила радость, как прежде обуздывала горе, и с восхищением смотрела на лицо Верецци, на то, как на его смертельно бледные щеки возвращается румянец. Матильда взяла его за руку — сердце его пока еще лихорадочно колотилось. Она взглянула на его лицо — пелена, которой прежде были подернуты его глаза, исчезла, в глазах затеплился смысл, но это было глубокое, укоренившееся в душе горе.
Доктор знаком велел Матильде удалиться.
Она задернула занавеси и стала с тревогой ждать.
Глубокий, долгий вздох вырвался наконец из груди Верецци. Он поднялся сам — глаза его словно следили за каким-то образом, который воображение рисовало ему в дальнем полумраке комнаты, ибо ночные тени лишь частично разгонял свет лампы на столике. Он поднял почти неживую руку и провел ею по глазам, словно пытаясь убедить себя в том, что то, что он видел, — не игра воображения. Он посмотрел на доктора, который молча сидел у его постели и терпеливо ждал развития событий.
Верецци медленно поднялся и отчаянно вскричал:
— Джулия! Джулия! Моя давно потерянная Джулия, вернись! — А затем, уже более собранно, добавил печально: — Ах нет, ты мертва, ты потеряна навеки, навеки!
Он повернулся и увидел доктора, но Матильда пока еще пряталась.
— Где я? — спросил Верецци доктора.
— Вы в безопасности, — ответил тот. — Возьмите себя в руки, все будет хорошо.
— Ах, но Джулия? — спросил Верецци голосом, в котором слышалось такое отчаяние, что можно было опасаться, что он снова начнет бредить.
— О, держите себя в руках, — сказал доктор. — Вы были очень больны, это лишь игра воображения, и даже сейчас, я опасаюсь, вы в таком умоисступлении, которое влечет за собой воспаление мозга.
Бессильное тело Верецци снова опустилось на постель, — но глаза его были по-прежнему открыты и устремлены в пустоту: казалось, он старается разобраться в сумятице мыслей, что довлели над его мозгом.
Матильда отдернула занавесь, но, встретившись взглядом с доктором, поняла по его взгляду, что ей следует оставаться там, где и прежде.
Когда она перебирала события этого дня, ее сердце наполнялось смятенными, но приятыми чувствами. Она предполагала, что если Верецци оправится, в чем она уже мало сомневалась, то она легко сумеет изгнать из его сердца детскую влюбленность, которая владела им раньше; сможет убедить его в том, что глупо считать, что первая любовь длится вечно; и, неустанно и усердно ублажая его, сумеет наконец мягким, спокойным вниманием и притворной чуткостью завоевать приязнь человека, к которому так долго и пламенно стремилось ее сердце.
