Все это время ее отец приглядывался ко мне, словно взвешивая, достоин ли я серьезного разговора, и, наконец, хмурясь, сообщил, что производство зерна обходится дороже его рыночной цены, долги хозяйств растут. Правда, есть несколько крепких бывших совхозов, а те, что разделились, теперь приходится собирать обратно: если при дележе досталось двадцать пять га плюс колесо от трактора К-700… Буквально хотят возродить институт помещиков – кто возглавил бы новые кооперативы. А приезжает президент – все как попки: все хорошо, все хорошо… Хотя сами только что… Газеты на русском языке имеют тираж в десять раз больше казахских, раньше их вообще клали стопками на предприятиях бесплатно – и все равно никто не брал, так и лежали. Да что газеты – если уж уцененный Шекспир на казахском лежал по двадцать копеек… А теперь требуют, чтобы половину материала в русской газете тоже печатали на казахском – тогда придется закрывать газету.
Я поинтересовался давним дядиным студентом, который теперь какая-то шишка в администрации акима.
– У таких всегда все хорошо. Поет по-казахски… Недавно на областное совещание опоздал, так согнулся, как червяк, прямо прополз в первый ряд… Ну опоздал ты, так сядь сзади!.. Но нет, надо же засвидетельствовать почтение, в глаза заглянуть…
Я с удивлением подумал, что этим любимчикам судьбы – здоровым мужикам – в каком-то смысле труднее жить: им более неудобно сгибаться.
Отношения столицы с провинцией напоминают отношения двух соседствующих культур – одна блестящая и влиятельная, другая малозаметная, но гордая (утрачивая гордость, культура перестает быть культурой – экзистенциальной защитой): наиболее патриотические представители слабой культуры, желая удержать при ней одаренную молодежь, стремятся изолировать ее от соблазнов – и стыдом, и гордостью, и материальными границами. Когда соперничающие культуры – национальные, сделать это намного проще: можно опереться и на красивые лозунги, и на кое-какие международные принципы. А вот когда патриотический барьер не национальный, а только региональный… Словом, хорошо, что не всем молодым людям тесна их малая родина – иначе высосанная столицей провинция осталась бы совсем без элиты.
Мои школьные приятели все вышли в люди: Вадим – первый математик, Cepera – завлаб, производитель спецкристаллов для солидных КБ, Генка – полковник по особо важным делам, Леха (Скворец) – главный инженер химического завода… К сожалению, он не сумел выбраться на нашу вечеринку, но мы все равно отлично посидели.
Как они вписались в новую действительность? Когда перестали платить за кристаллы (пали и сами отрасли, для которых они предназначались), Cepera начал приторговывать телефонами с автоматическим определителем номера – аппараты ему поставляли ровно те же самые екатеринбургские коллеги, с которыми он сотрудничал по кристаллической части. Как-то он расторговался очень удачно – на руках у него на целый месяц оказались чужие пятьдесят тысяч (зарплата за десять лет). Пара бойких мэнээсов из его же лаборатории, сделавшиеся его торговыми агентами, взялись прокрутить эти бабки через Москву: в Лужниках джинсы были чуть ли не вдвое дешевле, чем в Акдале.
Джинсы оказались несколько дороже, нежели предполагалось, зато подвернулся солидный мужик, который только что пригнал из Турции целый фургон и теперь распродавал джинсы мелким оптом даже несколько дешевле, нежели планировалось. Оборотистые научные работники со своими гигантскими сумками отправились с ним куда-то на Кольцо. Неподалеку от подъезда турецкий оптовик попросил их подождать – чтобы перед соседями лишний раз не маячить: «Вы же знаете наш народ». Серегины подчиненные замешкались, не решаясь передать незнакомому, в сущности, человеку столь серьезную сумму, но тут подоспели другие покупатели, которые принялись скандалить, что они сговорились раньше. Влезши без очереди, нахалы всучили продавцу деньги и пустые сумки, через десять минут получили сумки обратно с аккуратными стопками новеньких джинсов, пересчитали и удалились. Спровадивши наглецов, акдалинцы тоже отдали деньги вместе с пустыми сумками и только через два часа наконец уверились, что ждать дальше бесполезно.
