– У нас все иначе: градусники показывают минус двенадцать, это на три градуса теплее, чем в аналогичном квартале прошлого года, – мудрая политика президента приносит свои плоды. Не знаю – мне кажется, власть не должна так сильно над людьми возноситься.
– Но и валяться у них в ногах тоже не должна. Люди тоже должны понимать, что дело власти заботиться не о тебе лично, а об общественном целом, как его, это целое, ни понимать. В эпохи перемен, когда все готовы друг друга передушить – не обязательно физически, можно ценами, налогами, – в такие эпохи только сильная власть может заставить богатые отрасли, регионы поделиться с бедными. Да и бедных поставить на место. Власть может быть мягкой в двух случаях: или уже воцарилась полная гармония, все довольны друг другом, или она не выполняет своих обязанностей.
Если бы десять лет назад кто-то сказал мне, что я когда-нибудь буду всерьез размышлять о проблемах власти… Пусть власть сама беспокоится о своих проблемах, а мое дело по мере сил и храбрости над ней глумиться. И, разумеется, ни за что не отвечать. В ту пору при всех слабостях я еще все-таки напоминал истинного интеллигента, считающего главным своим делом – быть совестью. Только не своей, а чужой. А еще лучше – общегосударственной. Но сегодня меня уже не прельщает служба по раздутому министерству праведности – меня гораздо сильнее заботит не чистота моего морального облика, а что в реальности будет со страной через десять, двадцать, пятьдесят лет. И когда я всерьез задумываюсь о последствиях каждого государственного решения и вижу, что все они потенциально жестоки и опасны, я уже не чувствую в себе сил с презрением отнестись даже к такому заведомо греховному институту, как правительство.
Аня кормила уличными пельменями заглянувшего в гости отца – так и не померкшую звезду местной журналистики: его резкие статьи (на грани дозволенного) частенько перепечатывала и центральная пресса, а еще более резкие реплики вслух (уже и за гранью) не раз навлекали на него неприятности, придавая его славе особую пикантность. Крупный мужик, в молодости служивший матросом, он, несмотря на седину, сохранял в ухватках что-то от добродушного могучего парня-увальня. Мне всегда нравилось сочетание простонародности и интеллигентности в его облике, однако он и сейчас раскланялся со мной не без некоторой настороженности: не то ему казалось (совершенно ошибочно), что мне в жизни все слишком легко дается, не то он подозревал меня в тайном высокомерии – тоже напрасно, и все же… Гармония недосягаема.
Пельмени были настоящие – тугие, с соком: меня, едока пельменей в четвертом поколении, глубоко возмущает та мешанина из клочьев раскатанного теста и сухих фрикаделек, которую в обеих столицах смеют называть пельменями. А тут прямо на улице, гремучие, как галька…
Пользуясь отсутствием Вадима с его охлаждающим научным объективизмом, Аня спешила наябедничать побольше.
Скоро вступит в силу закон о государственном языке, а русские дети учить казахский язык не хотят. Но и казахские преподаватели совсем не стараются, даже директор на педсовете сказал: вы как будто хотите вызвать неприязнь к своему языку! Они совсем не привыкли к ответственности… По истории Казахстан подается как жертва колониальной политики, постоянно возвращаются к геноциду тридцатых годов, но учителя пока что позволяют себе говорить, что не все так однозначно, Россия несла и культуру, и цивилизацию. Но все это можно, пока нет учебников. По литературе заставляют изучать творчество писательских нацкадров – это новая «Мать» и «Молодая гвардия». В селах тысячи детей не ходят в школу, а раньше за одного голову снимали. В одном селе девушка не могла учиться и покончила с собой – должна была содержать всю семью и все равно не вытягивала. И в день ее похорон процессия столкнулась с новым «мерседесом» акима: как раз ехал из Акдалы показать народу светлое будущее.
Пельмени сделались совершенно безвкусными. Вяло дожевывая, я кисло возразил, что когда мой дядя ездил по аулам с инспекторской проверкой, так в школах не только посещаемость была более чем условная, но и сами школы открывались уроку эдак к третьему: «Еще рано, директор еще магазин не ходила».
– Но тогда хоть показухи какой-то требовали!
– Скажи, пожалуйста, что такое «Казыгельдин-фонд»?
– Это как бы научная организация с коммерческими льготами: десять человек изучают борьбу с русской колонизацией, а остальные торгуют зерном, гээсэм…
– Что-что?..
– Гээсэм – это горюче-смазочные материалы.
– Ты, однако, тоже набралась… А чем вообще население кормится?
– Кто может, торгует, челночничает…
– Но продавать можно только тем, у кого есть деньги – откуда они у тех, кто не торгует? Что область вообще производит?
– Зерно. В Снегиревско-Арайском карьере очень даже неплохо живут, руду поездами гонят. Недавно им хотели казаха поставить – устроили забастовку: нам и с этим директором хорошо – отстали. Что еще? Электричество, наверное, Сарыкамышская ГЭС… Но в основном, наверное, зерно.
