Низко поклонившись и тихонько бормоча под нос благодарности другу, Ульх подтащил тело Черноглазого поближе к себе прямо по воздуху, потом поднял его над жаровней и запустил внутрь Огонь. Никакого сложного рисунка и не требовалось: лишь обычная стихия и ничего больше. Тело моментально обуглилось изнутри и рассыпалось пеплом, опавшим прямо в жаровню. Жар был таким, что даже от костей и железных деталей одежды Бруго не осталось ничего. Ухмыльнувшись, Ульх собрал горький запах паленого мяса в воздухе, слепил его в ком и вышвырнул сквозь входное отверстие палатки, а потом вышел следом.
Он шел в глубоком снегу мимо полутемных, подсвеченных жаровнями шатров вельдов и ухмылялся себе под нос. Все это он видит в последний раз, и совсем скоро ничего этого больше не будет. Только бесконечный покой и красота.
Какая-то фигура ждала его с узелком на спине у самого крайнего ряда палаток, и Ульх знал, — это Дардан. Ноги сами ускорили ход, а внутри тепло разлилось то самое, незнакомое ему доселе чувство, которое теперь возникало так часто при взгляде на единственного мудрого вельда города Эрнальда. Ульх так долго искал его и уже давно отчаялся найти. И теперь, в день его величайшего триумфа, он будет не один.
Дардан, как и всегда, низко поклонился ему, а потом приглушенно спросил:
— Час пришел, Черноглазый?
— Да, сын мой, — кивнул Ульх, давя в себе желание дотронуться до теплого плеча его ученика.
— Я могу отправиться с вами, мой учитель? — в глазах Дардана горело неистовое пламя надежды.
— Конечно, сын мой, — кивнул ему Ульх. — Вместе со мной ты увидишь рассвет нового мира. Слишком долго уже мы ждали этого.
— Да, учитель, — низко склонил голову Дардан, а потом хрипло добавил: — Благодарю вас за эту возможность!
— Благодари себя за свою мудрость и терпение, — отозвался Ульх, благосклонно кивая ему. — За то, что ты нашел в себе силы увидеть свет там, где есть лишь тьма. А теперь пойдем. У нас не слишком много времени.
Вдвоем они зашагали к посадочной площадке макто, две тени на фоне усыпанного звездами неба.
В шатре Хранителя Памяти Верго было тепло и пахло пылью, книгами, крепким чаем. Бьерн всем носом вдыхал этот запах и улыбался. В Небесной Башне всегда так пахло, да и от самого Хранителя Памяти тоже. Он помнил этот запах с самого детства, когда Кирх приглашал их, совсем еще маленьких, поглядеть на старинное оружие в хранилищах Башни, а потом кормил вареньем и овсяным печеньем. Бьерн и тогда-то понимал, что попал туда не потому, что так уж нравился сыну Хранителя, а только из-за своей дружбы с Тьярдом. Кирха, казалось, вообще ничего на свете не интересовало, кроме маленького царевича, и с его друзьями он общался лишь потому, что Тьярд без них никуда не ходил. Со временем, осторожный и замкнутый Кирх все-таки начал общаться и с Бьерном, но всегда подчеркнуто отстраненно, не давая тому подходить слишком близко к себе и уж точно не открывая перед ним свою душу. Он был похож в такие моменты на перепуганного жеребенка на длинных ногах, что ужасно хочет понюхать сидящую на цветке пчелу, но не решается выходить из-под мамкиного бока. Бьерна всегда это слегка веселило, но вслух он своих мыслей не высказывал: не хотел задеть ранимого и обидчивого сына Хранителя.
Совместное путешествие все же немного сблизило их всех, даже Кирха с Лейвом. Им просто некуда было деваться друг от друга и приходилось хоть как-то общаться в замкнутом пространстве лагерной стоянки, и все их общение постоянно перетекало в перебранки. Бьерну это уже порядком надоело, но поделать он ничего не мог. Благосклонность Кирха из всех друзей Тьярда распространялась лишь на Бьерна, до всех остальных он изредка снисходил, но не более того. Естественно, что такое положение дел не могло не бесить Лейва, любимчика публики, привыкшего всегда быть в центре внимания. Так что скандалы происходили регулярно.
В последнее время, правда, Лейв как-то изменился. Бьерн осторожно приглядывался к нему и все боялся верить в то, что видел. Лейв стал как-то нежнее, мягче, спокойнее. Нет, он не перестал постоянно ко всем цепляться и нести околесицу, но теперь он все больше времени проводил рядом с Бьерном, будто стремясь быть поближе к нему. Поначалу Бьерн списывал это на свою вновь приобретенную дикость и на то, что Лейв винит себя в этом. Вот только что-то подсказывало ему: дело в другом.
Глаза Лейва стали мягкими, как топленый шоколад, что так редко, но все-таки завозили с юга эльфы. Теперь он чаще говорил приглушенно и как-то странно улыбался Бьерну, и от его улыбки волосы на загривке у Бьерна вставали дыбом. В этой улыбке не было обычного хвастовства, не было флирта, не было дурашливости. Нет, в ней была нежность.
