Сначала Бьерн уговаривал себя, что ему кажется, что он все это придумал себе, ведь столько лет ждал, когда же наконец Лейв разглядит его среди толпы своих обожателей. Но что-то внутри него сжималось и трепетало каждый раз, как Лейв оказывался рядом, и Бьерн буквально каким-то звериным чутьем понял: Лейв разглядел. Он все чаще стремился случайно коснуться Бьерна, проявлял о нем невиданную заботу, защищал его ото всех, словно лучшие друзья могли ему навредить. И это было связано вовсе не со смертью его макто, и не с дикостью, и не с тяготами похода. Что-то неуловимо изменилось между ними, и Бьерн только и делал, что целыми днями благодарил всех святых, к кому только мог обратиться, за то, что Лейв наконец понял.
Правда вот, что делать дальше, Бьерн не знал. И дело было даже не в том, что он никогда раньше не заводил отношений и не подпускал к себе никого из молодежи, потому что одна мысль о близости с кем-то другим, кроме Лейва, внушала ему отвращение. Дело было в дикости. Приговор висел над Бьерном, словно тяжелый остро отточенный ятаган, грозя упасть в любую минуту и обрубить все с таким трудом выстроенное, такое выстраданное будущее. Простая правда была в том, что Бьерн мог умереть в любой момент. И не только умереть. Обычно, дикие вельды перед смертью теряли разум и жестоко уничтожали всех близких себе людей, всех окружающих себя вельдов без разбору. И от одной мысли, что он мог даже не нарочно, причинить вред Лейву, на лбу у Бьерна выступал холодный пот.
Бьерн прекрасно осознавал свою силу и чувствовал, что дикость только увеличила ее. Он и раньше-то был гораздо крупнее всех своих товарищей, гораздо выносливее их, недаром же в качестве оружия выбрал цеп, а им сражались только очень немногие наездники вельдов. Лейв был слабее его, как и Тьярд, как и большая часть окружающих его наездников, а прибавившаяся к его силе дикость делала Бьерна теперь по-настоящему опасным. Что будет, если лекарство Кирха не поможет? Ведь он не доработал его до конца. Да, оно помогало Бьерну и прогоняло прочь приступы внезапной ослепляющей ярости и боли в руке, но пока так до конца и не излечило его. И могло никогда не излечить. И что если он разделит свою судьбу с Лейвом, понадеявшись на силу микстуры, а через несколько лет все-таки выйдет из-под контроля и убьет собственного мужа? Что тогда?
Он не мог контролировать себя даже сейчас, когда просто находился в окружении друзей, при том, что никто его не дергал, не провоцировал, и все проявляли крайнюю заботу и доброту по отношению к нему. Бьерн не мог смотреть на макто под другими наездниками. Каждый раз, когда он устраивался в седле Ульрика за спиной Лейва, ему приходилось до боли сжимать зубы и впиваться ногтями здоровой руки в ладонь, чтобы не заорать от терзающей грудь боли. На том месте, где когда-то был теплый шарик души его друга-макто, теперь образовалась сосущая холодная пустота, и каждую ночь Бьерну снились золотые глаза, что в последний раз в невероятной мольбе и муке смотрели на него, прося защитить. А он не смог ничего сделать, он лишь убил собственного друга, купив этим свою жизнь.
Бьерн знал о том, что наступит день, и эта боль померкнет, перестав быть такой острой. Он слышал от других наездников, что пережить боль связанного с собой макто можно, что со временем она утихнет, оставшись лишь тоскливым воспоминанием о присутствии чужой жизни внутри тебя. Вот только у Бьерна не было этого времени. Дикость поджидала каждой его ошибки, каждого мгновения слабости, чтобы запустить свои окровавленные яростные пальцы в его мозг и превратить в безжалостное чудовище, сметающее все на своем пути. Все и всех.
Я не могу любить тебя. Бьерн взглянул на стоящего рядом Лейва. Тот почувствовал его взгляд и улыбнулся Бьерну самой теплой и лучистой из всех своих улыбок, такой специальной, адресованной лишь ему одному. А Бьерн в ответ только опустил глаза. Прости, но я не имею права любить тебя. Потому что я хочу, чтобы ты жил.
— Вот вы и вернулись, дети мои, — голос Верго вырвал Бьерна из размышлений, и он повернулся к поднявшемуся им навстречу из глубокого раскладного кресла, устланного выделанными шкурами овец, Хранителю Памяти. — Иртан не оставил нас.
Бьерн взглянул на Верго и отметил про себя, что тот сильно изменился за последние месяцы. Хранитель выглядел усталым и постаревшим, лицо его осунулось, плечи опустились так, будто на них лежала неимоверная тяжесть. Теперь уже бросалось в глаза, что пика своей зрелости Верго уже достиг, и к нему медленно приближается старость, пока еще бредущая вальяжно, нога за ногу, но уже раздвинувшая губы в хищной улыбке, понимающая, что жертва никуда не уйдет. Больше морщин теперь пересекало лицо Верго, больше серебристых нитей вплелось в длинные когда-то черные, как вороново крыло, волосы. Вот только взгляд остался все таким же юным, горящим и смешливым, будто первый весенний ручей.
