И еще что-то новое было в нем. Великое спокойствие, умиротворение и тишина расходились в стороны от Хранителя, словно круги на воде от упавшего на дно камня. Будто он наконец-то сбросил с себя невыносимое напряжение и теперь только дышал всей грудью, жадно глотая свежий воздух. Возможно, так оно и было на самом деле. Теперь Бьерн точно был уверен, что весь этот поход Верго задумал и осуществил их руками, что каждый их шаг был продуман им до мельчайших подробностей. Потому сейчас он низко поклонился Верго, чувствуя глубочайшую благодарность. И дело ведь было не только в том, что Верго спас народ вельдов. Дело было в самом Бьерне. Пусть я и заработал дикость, но напоследок, благодаря тебе, я смогу насладиться тем, чего так давно хотел: небезразличием любимого человека.
Один за другим, все его спутники тоже поклонились Хранителю Памяти, а тот только негромко рассмеялся:
— Встаньте ровно, дети мои. Не вы должны мне кланяться, а я вам, — в дополнение к своим словам он низко склонил перед ними голову, и Бьерн затоптался на месте, чувствуя глубочайшее смущение. Щеки Лейва тоже полыхнули алым. Верго разогнулся и взглянул на них со своей вечной прячущейся под густыми ресницами улыбкой. — То, что вы сделали, позволит спасти наш народ. И это неоценимо.
— Мы сделали лишь то, что ты задумал для нас, отец, — улыбнулся в ответ Кирх, и Верго церемонно кивнул ему, сложив руки в рукава своего светлого свободного одеяния, поверх которого была наброшена телогрейка из овечьих шкур.
— Это не умаляет самого поступка. Ты так не считаешь, сын мой? — Верго внимательно взглянул на него, потом обвел глазами всех их. — Садитесь к огню и разделите со мной трапезу. Думаю, с дороги вы все голодны, как волки.
— Благодарю, Хранитель, это было бы очень кстати! — сразу же отозвался Лейв, бесцеремонно плюхаясь на ковры поближе к теплой печурке в центре комнаты. Кирх поджал губы, глядя на него, а потом тоже опустился рядом.
Бьерн уселся подальше от печурки: с некоторых пор ему было сложно находиться возле источника тепла. Как только дикая рука хоть чуть-чуть согревалась, в ней начинало немилосердно колоть, и слепая ярость поднималась изнутри существа, едва не завладевая всем им. А сейчас ему хотелось хоть немного погреться душой в обществе старых друзей и человека, что был на их стороне. Пожалуй, одного из немногих вельдов, которые будут разделять их взгляды, как только Тьярд официально объявит о том, что заключил мир с анай.
— Я тут слышал кое-что, — проговорил Верго, присаживаясь перед ними и выуживая откуда-то из-под своего кресла слегка запыленные чашки. Бьерн улыбнулся: в Небесной Башне посуда всегда была пыльной, даже если ее только что вымыли, и оттого, что ничего не изменилось даже здесь, ему было хорошо на душе. — Стражники болтали какую-то чепуху про крылья у Сына Неба за плечами. Не расскажите ли вы мне, в чем там дело?
Вельды закивали, и Кирх принялся скупо пересказывать события, произошедшие с ними с момента вылета из Эрнальда. Бьерн рассеяно слушал его, чувствуя, как веки наливаются усталостью. Тепло печурки, такое долгожданное и родное, запах книг и пыли из его детства, приглушенный голос Кирха и тепло бедра Лейва, будто невзначай прижавшегося к его бедру, укачивали его, и Бьерн понял, что задремывает.
Потянулось теплое рассеянное полузабытье, в котором изредка голос Верго, более басовитый и глубокий, разбавлял размеренную речь Кирха, и это тревожило Бьерна, заставляя его шевелиться и приходить в себя. Потом он вновь придремывал, и ему виделась бескрайняя летняя степь. Медленно всходило солнце, и травы дышали его золотыми лучами. Полнилась ими земля, горячая и сухая, пахнущая так сладко, и длинные грациозные газели оставляли на ней маленькие острые отпечатки копыт. А он летел на Греваре над самой землей, выпрямившись в седле и раскинув руки в стороны, и от мощных ударов крыльев макто с земли поднимались тучи пыльцы и лепестков, и он дышал всей грудью, дышал и не мог надышаться.
— Бьерн! — негромкий голос Лейва вплелся в его сны. — Бьерн, очнись!
Сон задрожал, смялся, ускользнул прочь, оставив после себя послевкусие с запахом васильков, сжимающее сердце сладкой тоской. Бьерн с трудом продрал налившиеся свинцом веки. Тело задубело и болело, потому как сидел он в неудобной позе, шея затекла, в дикой руке дергало, словно вся она была одним большим нарывом. Бьерн тихонько вздохнул сквозь зубы. Теперь так было всегда: сны были единственным местом, где он мог отвлечься и забыть обо всем происходящем, вот только времени на них у него больше не было.
Заспанно оглядевшись, Бьерн заморгал. В шатре больше не было никого, кроме них двоих. Печурка малиново светилась, едва-едва, почти целиком прогорев, и плавные мягкие тени скрадывали лицо Лейва, подсвечивая его глаза и делая таким красивым, что внутри у Бьерна что-то болезненно сжалось.
Он вздохнул и сел, протирая рукой глаза и отгоняя прочь поднявшуюся внутри нежность.
— Где все? — глухо спросил Бьерн. — Который час?
