— Они ушли только что, — отозвался Лейв, глядя на него как-то странно, не отрываясь. — Трубили со стороны посадочной площадки макто. Кажется, там что-то случилось.
— Наверное, Тьярд, — голос со сна был хриплым, и Бьерн потянулся к чашке с чаем, чтобы немного промочить горло. Чай в чашке давно остыл, он сделал большой глоток, потом добавил: — Тогда пошли. Ему может быть нужна наша помощь.
— Тьярд справится и без нас, — категорично покачал головой Лейв. — Мы сделали для него все, что только могли. Так что не спеши.
Сердце в груди вдруг часто-часто забилось, и Бьерн опустил глаза, не глядя на Лейва. Тот смотрел слишком пристально и решительно, и Бьерн знал этот взгляд. Лейв собирался сделать очередную глупость, и ничто на свете его бы сейчас не остановило. Пожалуйста, не надо, Лейв. Не мучай меня, пожалуйста.
— Бьерн, — ладонь Лейва, теплая и шершавая, нежно и осторожно накрыла ладонь Бьерна, и тот отдернул руку, словно обжегся, а потом вскочил на ноги.
— Нужно идти к Тьярду, — глухо бросил он, отворачиваясь от Лейва и стараясь хоть как-то успокоить бешено колотящееся в груди сердце. Пожалуйста, оставь меня! У меня нет сейчас сил на то, чтобы бороться еще и с этим!
— Подожди, успеется еще, — отозвался Лейв из-за его спины. — Я хочу поговорить с тобой.
— Еще не наговорился за все эти месяцы дороги? — грубо спросил Бьерн, чувствуя, как сердце кровью обливается.
Несколько секунд стояла полная тишина, и Бьерн лопатками чувствовал раненый и обиженный взгляд Лейва. У него всегда был этот трогающий до глубины взгляд: два огромных синих глаза, полных обиды, словно крохотный олененок, подраненный стрелой и не понимающий, за что его так. Я пытаюсь защитить тебя, дурак!
Потом раздался шорох, и Лейв вдруг сильно обнял Бьерна со спины, прижавшись всем телом. Бьерн замер, одеревенев. Тепло тела друга было таким нужным, таким долгожданным. Он позволил себе всего один миг насладиться им, прикрыв глаза, а потом осторожно дернул плечом, чтобы не задеть Лейва.
— Ну, чего ты вцепился, как детеныш макто в мамку? Пойдем уже.
— Бьерн, я люблю тебя.
Голос Лейва звучал приглушенно, куда-то в затылок Бьерну, но тот все услышал. Ноги дрогнули, и Бьерн едва не подломился, едва не упал, но заставил себя держаться ровно. Сердце колотилось в груди так, что это слышно было, наверное, даже царю, который сейчас метался где-то по посадочной площадке макто. А еще было больно, так больно, как никогда в жизни.
— И я тебя люблю, Лейв! — преувеличенно легко и бодро проговорил он. — А теперь давай-ка, отпусти меня.
Бьерн дернулся, попытавшись вырваться из хватки, но Лейв держал очень крепко. Он дернулся еще раз, буркнув уже более раздраженно:
— Пусти, говорю тебе.
— Нет!
Боль перемешалась с раздражением, в дикой руке кольнуло, Бьерн ощутил себя так, будто падает в черную пропасть без дна, в которой нет ничего, кроме отчаянья, а потом грубо дернулся, едва не сбрасывая с себя друга. Вот только Лейв действительно вцепился намертво. Его ноги перецепились за ноги Бьерна, и они оба упали на пол, причем Бьерн приложился прямо больной рукой.
Он не сдержал стона, когда алая боль жесткими иглами запульсировала в больной руке. Сверху за спиной пыхтел Лейв, пытаясь слезть с Бьерна. Как только тяжесть его тела исчезла, Бьерн попытался встать, но не тут-то было. Лейв был сильным наездником, одним из лучших, и сейчас он был сильнее. Его руки легко перевернули Бьерна, он уселся ему на бедра, вцепившись в плечи и не давая Бьерну двигаться. Лицо Лейва было до крайности серьезным, и это почему-то показалось Бьерну ужасно смешным. Истерика, наверное, — решил он.
— Кончай дурить, Лейв. У нас полно дел, — добродушно проговорил он, но мышцы лица подвели его, и губы дрогнули.
— Это ты кончай дурить, Бьерн, — хрипло проговорил Лейв, а потом резко приник к нему и поцеловал.
От него пахло глиной, овечьими шкурами, долгой дорогой и еще — цветами. И губы у него были мягкие и теплые, и Бьерн вдруг ощутил себя так, словно вновь откидывает голову и подставляет волосы нежным прикосновениям ветра. Он не мог ничего сделать, да и не хотел, яростно отвечая на поцелуи дурашлепа Лейва, самого красивого, самого нужного, самого родного на свете Лейва, которым только и жил эти долгие годы, чувствуя странную, невыносимую легкость и нереальность происходящего.
Потом Лейв отстранился, тяжело дыша и все также держа его за плечи, и очень пристально оглядел его.
— Теперь ты понял, медведь ты тупой?
— Я давно уже все понял, Лейв, — Бьерн смотрел на него, и от нежности в груди все таяло, а боль в дикой руке теперь казалась какой-то далекой. — Только это ничего не меняет.
— Чего — ничего? — прищурился Лейв.
— Мы не можем быть вместе, — просто ответил Бьерн.
— Почему?
— Потому.
Несколько секунд Лейв молча смотрел на него, часто моргая, будто сейчас заплачет, а потом лицо его исказил гнев:
