— Это из-за твоей дикости, да? Ты опять делаешь вид, что весь такой непобедимый герой, что будешь меня защищать и хранить от всего? Так вот, что я тебе скажу, Бьерн! — голос его вдруг стал очень тихим, и Бьерн понял, что впервые за долгие годы видит Лейва до крайности серьезным. Тот проговорил почти что по слогам. — Плевал я на твою дикость. Плевал я на твою заботу. И на твое поганое мнение тоже плевал. Ты не имеешь права выбирать за меня, что мне делать, а что нет. А потому заткнись и поцелуй меня.
— Ты можешь пострадать, — хрипло проговорил Бьерн, чувствуя предательскую слабость, сжавшую глотку.
— Плевал я на то, что ты думаешь, — повторил Лейв.
— Я не хочу тебя ранить.
— И на это я тоже плевал.
— Боги! Да что тебя как заклинило-то?! — едва не вскричал Бьерн, чувствуя, как внутри что-то надрывается, все быстрее и быстрее лопается, как бегут трещины по всей его предыдущей жизни, словно по гранитной скале, и из них во все стороны разрастается зеленый веселый летний плющ с маленькими белыми цветочками.
— Да потому, что ты идиот! — прорычал Лейв, и его пальцы дрожали, когда он лихорадочно расстегивал ремень Бьерна. — А теперь просто заткнись и поцелуй меня! Потому что времени у нас крайне мало.
— Что, прямо здесь?! — вытаращился на него Бьерн. — Сейчас?!
— А почему, Иртан тебя за ногу, нет? — прорычал Лейв, возясь с его рубашкой. — Я ждал целую кучу лет, и больше ждать не собираюсь.
— Да ничего ты не ждал! — рявкнул Бьерн, вцепляясь в завязку своих штанов и не давая Лейву развязать ее. — Это я ждал тебя десять лет! А ты только три недели назад это понял!
— Какая разница? — поморщился Лейв. — Три недели были настолько же мучительны, насколько твои десять лет, поэтому закрой рот и поцелуй меня!
Бьерн попытался спихнуть его, но сил не было. А потом откуда-то издали послышался рев. Бьерн сначала и не понял, что это, замерев под Лейвом и перестав сопротивляться. Рев тысяч глоток нарастал и нарастал, и в нем клокотало столько ярости и безумия, что Бьерну стало страшно. Он уже слышал такой рев один раз, как раз перед отлетом из деревни женщин, когда что-то обуяло Гревара, и он напал на других макто.
— Что это? — вдруг замер Лейв, выпрямляясь и прислушиваясь.
— Макто, — тяжело проговорил Бьерн. — И судя по всему, они взбесились. Все.
Ледяной снег жег ступни Ингвара, а морозная ночь вонзила клыки в обнаженные плечи. От всего тела валил пар, словно он только что вышел из горячей бани на холод, но ему было все равно. Ярость, опьяняющая, сводящая с ума ярость клокотала в крови, пульсировала в висках, билась в горле, делая каждый вздох таким тяжелым, будто грудь стянули железными цепями. Но в этом было и что-то неуловимо прекрасное, такое нужное ему все эти месяцы. Ощущение жизни.
С черного чистого неба на голову сыпались острые кристаллики звезд, а обломок луны висел над самым горизонтом, скалясь на него, словно бросая вызов. Только он сейчас почти что ничего и не видел, все окружающее превращалось в размытые тени, скользящие перед глазами и смешивающиеся в одно пятно. И в этом пятне вниз медленно летела одна единственная, рубиновая, пронизанная светом капля крови.
Черная ярость поднялась и захлестнула голову, и Ингвар почти что ослеп от боли в диком глазу. Держать его закрытым было так сложно, невыносимо сложно, как никогда в жизни. Почти так же больно, как когда умирал Родрег. Слова бестолкового глупого щенка растревожили рану в груди. Что он мог знать о том, что такое любовь? Как он мог понимать, каково это — нести ее в своей груди все эти годы? Глупый мальчишка, так невыносимо похожий на Родрега, такой далекий. Всем, кого я любил, не было никакого дела до этого. И это верно, потому что любовь дает силы жить. Мучая и разрывая нас на куски, она дает нам ощущение борьбы и жизни, и если не будет его, не будет и самой жизни.
Сжав зубы, Ингвар отогнал прочь медленно падающую каплю. Ему сейчас было не до воспоминаний, не до грусти. Анатиай, проклятые отступницы из тех, что забили своим бредом голову его единственного сына, осмелились показаться на границах его лагеря, а Ингвар прекрасно знал: где трое анатиай, там и вся армия. Их нужно было убить немедленно, чтобы не донесли весть. Если они успеют подготовиться, победить их будет сложнее. А Ингвар не хотел терять людей, если можно было сохранить их для битвы с ратью Неназываемого. И пусть битва эта будет проиграна, он с честью сразится в ней. И никто не сможет сказать, что вельды струсили или отвернулись. Вельды примут вызов и будут биться до конца, но сначала исполнят свой священный долг.
