То, что он сделал, было проявлением высочайшего мастерства в управлении макто. Заставить ящера с такой серьезной раной не только подчиняться приказам, но и посадить его, сохранив жизни наездников, — на такое был способен только ветеран неба. Бьерн летал прекрасно, и Лейв всегда знал это, но сейчас не мог не восхититься его мастерством. Собраться и не дать панике завладеть своим разумом, контролировать макто до самого последнего вздоха и принять его смерть как свою. Сколько сил и мужества нужно было иметь, чтобы пойти до конца!
Но это отразилось и на самом Бьерне. Он остался жив, но заработал дикость, и от одной этой мысли черная тоска стискивала сердце Лейва, мешая дышать полной грудью. Дикость не лечилась никак и ничем. Она была приговором и знаком того, что ее носитель обречен. И первые признаки уже были видны. Лицо Бьерна выглядело едва ли не черным от усталости, плечи опали, он опустил голову и как-то весь сник, едва держась в вертикальном положении. Лейву даже думать не хотелось, какую боль и тоску он сейчас испытывает. А проклятые Анкана ничем не помогли, просто в очередной раз отбрехавшись тем, что не умеют исцелять такие вещи. Даже не попробовали этого сделать, даже не попытались. И это означало, что Бьерна не спасти.
Только Лейв не желал верить в это. Не желал и все. Бьерн всегда был рядом, всегда был возле него, надежный, родной, такой необходимый. Самый лучший друг, самый верный соратник. И одна мысль о том, что Лейв может его сейчас потерять, надорвала что-то глубоко внутри него, что-то запрятанное очень далеко.
Внезапно Лейв взглянул на Бьерна совершенно по-другому. Этот здоровенный медведь был по-своему очень хорош. Да, у него не было аристократической тонкости и умения подать себя, зато его огромные плечи и широкая грудь, покрытая татуировками наездника, были такими благодаря его долгому труду и упорству, упрямству, желанию стать сильнее и лучше. Возможно, он был не так красив, как, например, тот же Тьярд с его прямыми и мужественными чертами лица. Зато Бьерн всегда смотрел как-то по-особенному, мягко, задумчиво, с легкой искоркой смеха на дне теплых, как летний вечер, глаз. А еще у него не было ореола загадочности и романтичной тайны, что окружал его Черноглазого брата Дитра. Бьерн был надежен, крепок и несгибаем, как старое дубовое корневище, и никакие ветра не могли сломать его или вырвать из земли, в которую он врос.
Лейв моргнул еще раз, чувствуя что-то незнакомое, странное и слишком легкое. Словно внутри него защекотало, прямо в груди, и эта щекотка только усиливалась, опускаясь ниже, в живот. Как белый толстый мотылек, что стучит и стучит о мутноватое стекло фонаря, как трава, что клонится под ветром, касаясь обнаженной кожи. Бьерн ощутил его взгляд и поднял глаза. Всего на один миг, на один удар сердца, на дне его теплых глаз, словно камушки в пронизанном солнцем ручье, блеснула затаенная нежность, а потом он вновь опустил голову, устало поглаживая свою искалеченную руку.
Вот только Лейву уже было достаточно. Он внезапно застыл, словно громом пораженный. Будто проклятые вороны со всех деревьев мира спустились ему на голову и долбили в темя своими клювами так, что продолбили дырку. Он что… любит меня?! Это было как холодный душ, как откровение. Все, что он испытал за эти дни, моментально ушло на второй план. Да он даже не удивился бы, если бы прямо сейчас в небе разверзлась дыра, и оттуда спустился Всеблагой Иртан со своей лавровой ветвью специально, чтобы обнять его, Лейва.
Мысли в голове завертелись с невероятной скоростью. Все эти годы Бьерн только и делал, что держался рядом с ним. Лейв не помнил ни одного раза, чтобы у Бьерна кто-то появился, и искренне считал всегда, что его вообще не интересует эта сторона отношений. Бьерн рычал на всех ухажеров Лейва, а самого Лейва защищал, будто старший брат. Лейв всегда и думал, что это потому, что он относится к нему, как к младшему брату. А потому только и делал, что крутился вокруг него, играл с ним, ржал с ним, пил с ним, шлялся с ним по всему городу, вытаскивал его из переделок…
Этого было слишком, слишком много, и Лейв понял, что захлебывается, а потому открыл рот и очень громко заорал, вложив в это все свои накопившиеся эмоции.
— АААААААААААААА!!!!
Звук был такой громкий, что все окружающие вздрогнули, дико глядя на него. Зато сам Лейв широко и довольно улыбнулся. Он всегда так делал, когда был чем-то слишком потрясен, что не давало выхода его эмоциям. После вопля внутри начало образовываться теплое спокойствие, хотя проклятущие мохнатые мотыльки так никуда и не делись.
— Вижу, ты привязался к Сероглазым, Лейв? — сдерживая улыбку, тихо спросил его Кирх, не поднимая головы от своих трав и припарок. — Не надо так кричать, они скоро вернутся.
Лейв поджал губы, хмуро глядя на него. На дураков не следовало обращать никакого внимания. И ни один из них не выведет его из себя. Не говоря уже о том, что сейчас слишком много всего произошло одновременно, чтобы тратить свои нервы на таких, как Кирх.
