— Что с вами? — забеспокоился Симон, тут же подскочив к упавшему воину, и, перевернув его на спину, отпрянул назад, зажав рукой рот, чтобы его не стошнило от запаха обугленной плоти, из которой и состояла вся передняя часть этого человека. На едва сохранившемся лице солдата виднелся огромный шрам вместо одного из глаз. Симон ощутил сильнейший приступ déjà vu, поскольку будто бы знал этого человека, несмотря на то что они еще не успели встретиться, по крайней мере, если судить о времени как о линейном процессе. Одновременно с этим, казалось, все пространство вокруг стало трескаться подобно тому, как фрагментировалась его собственная память. Точно так же, как ум вырисовал образ обугленного трупа одноглазого алого воина, он сформировал позади него его уже бывших сослуживцев, что помогли поймать его после второй попытки дезертировать и чья судьба была ненамного лучше его собственной. Так, их тела представляли собой обглоданные статуи. У кого-то отсутствовала верхняя половина тела. У кого-то не хватало лишь головы, рук или ног. Взглянув наверх, Симон без труда рассмотрел причину всех этих гротескных проявлений жестокости, а именно — клыкастые пасти уже мертвых, с натянутой обгорелой чешуей на проступающие черепа ящеров. Они и стали оружием отмщения уже других потерпевших — стонущих мертвецов на кольях, которые, казалось, вырастали прямо из позвоночников этих чудовищ.
Симон чувствовал, что сходит с ума, однако не из-за абсурдности происходящего, но, напротив, из-за того, что в его голове так четко сложилась картина этого конвейера смерти, этого непрерывающегося кольца насилия. Он хотел было уже, повернувшись, искать спасения в дружбе и любви, однако им обоим тоже не было до него дела, поскольку два чудовища, переплетаясь не то в любовном экстазе, не то в борьбе, тугим узлом сцепились позади Симона в виде сотен лиловых ненасытных пастей и связавшего их терновника.
Симон знал, что все это уродство мира существовало всегда, просто он не обращал на все эти ужасы никакого внимания. Однако стоило ему сделать хотя бы один намек на то, что он подозревает, чем окружающая его действительность являлась на самом деле без прикрас, как эта бездна обратила на него все свои тысячи хищных глаз. Их беспощадные обладатели уже кинулись на Симона, которого в самый последний момент закрыла стена огня, которую поддерживал из последних сил его отец.
Однако его поразило даже больше не то, что он в последнее мгновение спас его, но тот голографический, полупрозрачный образ, который буквально опустил его вниз с самих небес, как будто бы он был просто какой-то игрушкой. На самом деле так оно и было. И Симон без труда увидел, как на фигуру его отца накладывается образ алого монстра в тряпье, точно так же как подобные картинки со страниц каталога от фигурки на его день рождения дублировались на всех окружающих его персонажей.
Колесо же обозрения, чей образ нависал сверху, превратился в золотой нимб, что своими исходящими во все стороны лучами пронзал тело каждого мыслящего существа этой реальности. Этот свет формировался вокруг полысевшей головы гиганта, который и расставил все эти фигурки на шахматной доске этого пласта бытия и который уже наклонился над этим игровым полем, чтобы в очередной раз, чувствуя, что ему не выиграть, опрокинуть эту доску, дабы начать все сначала. От испуга Симон даже присел, одной рукой закрыв голову, а второй что-то отчаянно прижимая к своей груди.
— Ну, ну, не стоит так переживать, в конце концов, мы с тобой, дорогой, одно целое, — издевательски улыбнулся Харт, уменьшившись в размерах. Подобно легчайшему перышку, он, спланировав рядом с Симоном, положил свою холодную руку в белоснежной перчатке ему на плечо.
Симон вздрогнул от этого прикосновения как от электрического разряда, но даже не повернулся в сторону Харта, продолжая наблюдать за застывшей вокруг него картиной карикатурного ада, страдания в котором, однако, были весьма реальны.
— Все правильно, дорогой Симон, — проникновенным шепотом проговорил Стивен Харт, — смотри. Смотри на все, что происходит вокруг! Что ты видишь вокруг себя?
Симон молчал.
— Боль. Несправедливость. Смерть. Она уже сожрала всех, кроме твоего отца. Отца, который всеми силами пытается защитить тебя из-за своей глупой привязанности к твоей матери, которая полюбила тебя своей странной, больной любовью из-за невозможности самой забеременеть. И он защищает не тебя, пойми, а лишь свое воспоминание о том, что хоть кто-то обратил свое внимание на такого, как он. По крайней мере из тех, кого он считает за людей.
Симон едва заметно вздрогнул.
— О, значит, ты понял. Ты ведь видел, какой ад на земле твой так называемый отец и его подельники создали для жителей как этого острова, так и своего? И это несмотря на то, что от одной из аборигенок у него родился ребенок! И ты посмотри, что осталось от этого мира, от этого народа! Что осталось от Лилы! — сделал упор на ее имя Харт, после чего Симон, повернув голову, вновь увидел труп своей любимой с дырой в груди, который медленно рассыпался прямо на его глазах.
