— К сожалению, все, что осталось, — выдохнул Харт, когда Симон вновь прижал теплый предмет к своей груди, — это память о твоей любви. Хочешь повторить путь своего отца? Стать его копией, цепляясь за прошлое? При том что для тебя этот ад потерь и разочарований создал он лично! Да, не он лично привел тебя в этот мир, подарил разум! Но Лила страдала тут именно из-за него! Как и ее братья и сестры! Это он и такие, как он, создали этот мир боли, в который ты, несмотря на все мои старания оградить тебя, все равно рано или поздно окунулся бы. А еще твои Кейт с Эдвардом, — сканировал память Симона Харт. — Думаешь, твой отец не подозревал об их связи? Не заставал их на рабочем месте? Но это уже, наверное, ничего не значит для тебя, не так ли? Вся эта боль, что ты испытал за этот чудовищный день… Я ведь прекрасно представляю, как это тяжело. И прости меня за эту вспышку гнева. Просто я Харт и всегда добиваюсь своего. Я мог бы уже давно стереть эту версию симуляции. Да, коды я бы потерял, и пришлось бы обходить все заново. Но что для тебя целая человеческая история, то для меня лишь мгновение. И лишь моя сентиментальность не позволяет мне пока стереть тебя из истории окончательно. Ведь в тебе я вижу собственное юное и безгрешное отражение.
Харт поднял голову наверх, где вместо неба виднелись очертания гигантской голографической комнаты самих богов, присмотревшись, однако, к стенкам которой можно было бы разглядеть обои с динозаврами размером с целые планетарные системы.
— В моем детстве же ничего такого не было. Вот и пришлось по мере взросления мне потом и кровью придумывать свой собственный мир. Тебе же не нужно было ничего делать. И все благодаря мне. В благодарность просто прими все то, что происходит, и отдай мне ключ управления. Обещаю, больно не будет. Я просто интегрирую твой опыт пребывания тут в себя, и ты проснешься мной. Только уже обретя наконец то, что так долго искал — свое собственное сердце, счастье и потерянное детство.
— Да… — сухо проговорил Симон, поднимаясь, — да, ты был прав… Зачем мне тот… — направился к своему замершему в оцепенении отцу Симон, — кто создал это адское место, только чтобы потешить свое эго и получить то, чего сам был лишен, ценой страданий миллионов других.
— Все верно! — утвердительно кивнул Стивен Харт, когда Симон поравнялся со своим застывшим во времени и пространстве отцом.
— За все, что мы пережили из-за твоего неуемного эгоизма… — выдохнул Симон, подняв руку для смертельного удара.
— Именно, дорогой! Разве твоей отец не подумал о том, какие последствия будет иметь его интрижка с этой дурой… — не успел договорить Харт, как прилетевший ему прямо в лицо кулак разбил его зубы так, что он уже не мог произнести ничего внятного. Сам же он от мощнейшего удара, который расколол его череп изнутри, отлетел прямо в самую сердцевину колеса-нимба, взорвавшись золотым фейерверком. Точно таким же, что выстрелил фонтаном выпущенного на волю гнева в голове Симона, который, казалось, выпустил-таки, наконец, наружу все то напряжение, что копилось в его теле с самого первого момента его нахождения в этой полной страданий и сожалений действительности.
— Уходи!.. — закричал что есть мочи Реггс. Его внимание мгновенно привлек масштабный взрыв над пирамидой, заставивший отца Симона сосредоточиться на орде чудовищных образов перед собой, которые и осветила эта самая вспышка, что потухшей спичкой упала прямо в самую гущу этого нечестивого столпотворения.
Симон же, в свою очередь, обессиленный, наклонился к своему отцу, впервые в жизни почувствовав в нем опору, несмотря на то что сейчас тот был уязвим как никогда прежде:
— Я бы и рад… Да вот только у меня совсем не осталось сил. Да и, сказать по правде, уже и уходить-то некуда… Все это пространство — это вотчина графа. Это, по сути, ведь он сам. Поэтому если мы не одолеем его здесь и сейчас, то и идти нам будет некуда.
— Прости… — часто и глубоко дыша, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза, проговорил Реггс-старший, — прости за все, что сотворил с твоей жизнью… Со всеми жизнями вокруг! И особенно прости за Лилу! Она не заслужила такой судьбы! Не заслужила такого отца! И я даже тут извиняюсь не перед ней, а перед тобой, потому что только после ее гибели у меня хватило смелости признать это.
— Лучше поздно, чем никогда, — не в силах ни простить, ни вновь обозлиться на своего отца, выдохнул Симон, потирая свой ноющий кулак.
— Знаешь, пап, это первый раз, когда я вот так ударил кого-то сам по-настоящему.
Его отец усмехнулся:
— В иных обстоятельствах я бы только порадовался этому. Сказал бы, что ты поступил как настоящий мужчина, но сейчас я понимаю, что это лишь еще одно ненужное страдание, которое я навлек на твою голову.
— Не будь так строг к себе. По крайней мере, грех моего рождения лежит не на тебе.
