— Ха! — театрально вскрикнул Харт, скинув с кола рассыпающееся в пыль тело Реггса, чтобы затем пронзить острием ногу Симона. Тот не издал ни единого звука, а лишь подался вперед, после чего его движение было остановлено, когда и вторая нога была поражена подобным ударом. Однако уже и не нужно было никуда идти или даже ползти. Он достиг финальной точки в своей судьбе. Свободной рукой оттолкнувшись в последний раз, Симон вытянулся, насколько ему хватило сил, чтобы уткнуться лбом в черный камень жертвенного алтаря, на котором лиловым пламенем пылал образ черной Богини.
Перевернувшись на спину, Симон, чувствуя, как немеют части его тела, наблюдал за тем, как на вершине алтаря на фоне статуи танцующей Богини черное солнце уже практически явило себя во всем своем великолепии.
— Это все ведь в твоих собственных интересах, — проверяя пальцем, не затупился ли его черный кол, ойкнул Харт, поранившись об его острие. Улыбнувшись тому, что еще чувствует боль, он облизал свою кровь, а затем подошел вплотную к жертвенному алтарю, на котором уже возлежал Симон.
— Посмотри вокруг. Тебе уже некуда бежать, — развел руками Харт, после чего вверх по ступеням пирамиды со всех сторон поднялись волны пульсирующей тьмы, что, казалось, были продолжением светящейся темноты души Харта, — весь мир это я. И я всегда получаю, что хочу, как я уже сказал. Поэтому ты можешь и сейчас вновь поупорствовать, но тогда я просто убью тебя, и все начнется сначала. И уж поверь мне на слово, для меня это совсем несложно. Это ведь ты проживаешь все эти страдания раз за разом, тогда как для меня вся твоя жизнь — это лишь мгновение, которым я могу без труда пожертвовать. Ты всего лишь побочный продукт моих собственных воспоминаний… — запнулся Харт, подняв голову и увидев, что на сей раз что-то неуловимо изменилось. А именно вместо его собственного выгравированного светлого образа заключенного в сердце на жертвенном алтаре тут находилась статуя черной Богини, которой просто не должно было тут быть.
— Интересно… Может, все же на сей раз события примут несколько иной оборот… Особенно учитывая то, что на протяжении всей симуляции данной вариации событий тебя и твою Лилу преследовали эти бесконечные ошибки. Все эти ваши эти тряски, которые так сильно меня забавили своей несообразностью. Все те трудности, что выпали на вашу долю, в которых вы пытались усмотреть либо болезнь, либо знак святости — не более чем ошибки программного кода. Это финал. Смирись, ты, как и Лила, страдали зря. Поэтому еще раз. Даю последний шанс тебе, Сима, — подняв кол одной рукой и нацелившись прямо на его грудь, спокойно произнес Харт, протянув к нему ладонь другой, — тебе нет нужды проходить все это снова. Отдай мне сердце Мира. И я прекращу твои страдания раз и навсегда.
Симон посмотрел налево и увидел черный ад мертвецов, что наступал на него волной. Повернув голову направо, он узрел орду чудовищ, куда более ужасающих, чем даже самые жестокие люди. Глядя же перед собой, он вновь узрел своего создателя, который готов был одним ударом вновь отправить его на колесо перерождений и мучений. Не лучше ли бы было просто сдаться его воле?
Симон не видел никакого выхода из сложившейся ситуации. Единственное, что пришло ему в голову, это неуклюжая попытка засунуть сердце Лилы в свою собственную грудь. Этим вызывающим жалость жестом он вызвал очередной взрыв смеха Харта:
— Вот это номер, конечно! Твои прошлые версии были не настолько отчаянными! Или же просто-напросто глупыми! Это все тебе не поможет! У каждого из нас может быть только по одному Сердцу души! Поэтому отдай уже то, что принадлежит мне по праву, и я верну это сердце туда, где ему самое место — в мою страждущую грудь. В конце концов, я бог этого места и рано или поздно все так или иначе станет частью меня! Ты, твоя жизнь, судьбы Метрополии Сердца, магия острова Крови, что ее питает — все эти страдания, все это поглощу я! Подумай сам: что тебя вообще тут держит? Люди Метрополии и острова Крови? Умоляю! При иных обстоятельствах их роли бы поменялись, и вся эта борьба не имела бы никакого смысла! Ради твоих так называемых друзей? Ради тех, кто травил тебя в детском доме и не хотел с тобой дружить? Ради Эдварда, что предал тебя? Ради Кейт, которой ты не нужен? Или ради твоего отца? Того слабака, который только и умеет, что отравлять жизнь другим? Разве тут есть хоть что-то ценное для тебя? Разве в этом мире, да и в любом другом что-то есть для тебя вообще? Хоть какая-то истина, кроме того, чтобы сдаться прямо здесь и сейчас перед бессмысленностью твоей жизни?
Эти слова заставили Симона задрожать, но не от страха, а от смеха, который несколько смутил Харта:
— Что, уже от безысходности разум потерял, щенок?
— Нет, — откашлялся Симон, запрокинув голову вверх, наблюдая за тем, как солнце практически полностью закрыло черный диск, — просто вспомнил о том, что говорила моя… Нет, наша бабушка.
