Уже воспарив над поверхностью на несколько десятков метров, Симон задался роковым вопросом: «А правильно ли он поступает? Стоило ли слушать эту Алексу вообще?» — он посмотрел на собравшихся внизу людей. На Симона и Ирис Реггс, которая послала ему воздушный поцелуй, отчего сердце Симона сжалось от чувства, которое он казалось, похоронил в себе очень давно. Рядом с ними он увидел и бабушку, и дедушку, которые махали ему своими руками, отчего Симон уже не сдерживал своих собственных слез, наблюдая за тем, как их силуэты становятся все меньше. Как и образы тысяч стражей, что махали своими алыми перчатками, как миллионы гражданских Метрополии Сердца и острова Крови. Стихал и рев тысяч ящеров, провожающих его в последний путь. В какой-то момент Симон уже престал различать лица всех, кого не успел узнать за свою короткую жизнь, и всех, кого, он, напротив, успел узнать довольно хорошо — Кейт, Флауэрс, Эдварда, Индры, Шанти и, конечно, Лилы, которая до последнего смотрела за тем, как Симон превращается в точно такую же недостижимую для нее звезду, как когда-то и Индра.
Окружающая же Симона обстановка поменялась кардинально — пирамида сверху выглядела живым и пульсирующим существом, к которому стекалась вся разумная жизнь, чтобы проводить своего спасителя, что уже всерьез сомневался в своем выборе. В то же самое время он, однако, осознавал, к чему именно могли привести все его привязанности. Их уродливость Симон наблюдал воочию пусть и совсем недолго в лице Стивена Харта. Но все же именно благодаря этому он успел понять, чем он точно быть не хочет. А вот кем Реггс-младший тогда хотел бы стать? На этот вопрос он не знал ответа. Да и, по правде говоря, он уже не имел никакого смысла. Это стало кристально ясно, когда ландшафт джунглей внизу с пирамидой в самом центре превратился во фрактальный рисунок, к которому он, напротив, как будто бы стал обратно притягиваться, а не отталкиваться как при взлете. Это изменение перспективы полностью сбило его ориентацию в пространстве, и путник уже не понимал, где именно находится верх, а где низ. Все вокруг превратилось в единый узор мироздания, где ум Симона растворялся, летя по тоннелю, что состоял из ярких вспышек, по визуальному эффекту похожих на стробоскоп со вчерашней вечеринки. Давящий же в это самое время на него со всех сторон утробный гул, казалось, буквально стирал его из этого измерения навсегда. Эта мысль пришла к нему в голову только сейчас: «А как именно он сможет, не имея тела, существовать вне виртуального мира? Может быть, Алекса просто его обманула? Может, его просто сотрут прямо сейчас в качестве необходимой меры безопасности, а не как-то заставят родиться в мире материи?»
Эта догадка становилась все вероятнее, когда его тело буквально начали разбирать на части какие-то существа, что постоянно меняли свою форму. Симону сначала казалось, что это были акушерки, которые когда-то помогли появится ему на свет. Затем он был уверен, что это были брошенные дети из детского дома, которые издевались над ним, пока его не забрали приемные родители. Потом сами задиры и стали Симоном Реггсом-старшим и Ирис, его бабушкой и дедушкой и всеми, кого он знал — каждым живым существом, что то плакало, то смеялось над его текущим состоянием. Наконец, он или они, Симон не мог сказать наверняка об их числе, обратились в органическую версию алых стражей — межпространственных насекомых, а затем их врагов, точно таких же разноцветных и мерцающих голографических ящеров, чьи образы были куда более выразительнее чем те же искусственные голограммы на вечеринке «Затмение». Может быть, эти существа были настолько иного порядка, что его ум просто не мог их воспринять во всем их великолепии, а потому его разуму и приходилось заменять их реальные облики теми конструктами, которые он хоть как-то мог обработать. Оставалось неизменным лишь одно — путник смотрел на свое тело, что эти силы медленно разбирали по кусочку, прощупывая каждый атом информации, из которого он состоял. Они проникали в его каждое воспоминание до тех пор, пока от Симона не осталось ничего, кроме золотого света — кокона, который, казалось, сзади кто-то обхватил своими руками, чтобы сберечь. Однако даже если это и было так, это уже не имело никакого значения, поскольку разноцветные вспышки вокруг достигли такой интенсивности, что превратились в один неделимый световой поток, заставивший небольшой золотой кокон раствориться в своем испепеляющем огне забвения.
— Капитан! Капитан, очнитесь! Мы ждем только вас!
