В этот самый момент их умы вновь соприкоснулись. В сознании Симона тут же вновь вспыхнули воспоминания, и, непосредственно, само направление мыслительного процесса Лилы, которая не смогла сдержать тот поток крови, грязи и насилия, что был ее реальностью все последние месяцы. Их апогеем стало в буквальном смысле физическое и моральное унижение, после которого многие умирали если и не физически, то эмоционально точно. А потому их легко можно было использовать в промышленных масштабах для совершения подобных же преступлений. Все это Симон уже видел и не раз на лекциях в университете. И эти примеры жестокости на занятиях госпожи Флауэрс хотя и вызывали некоторую оторопь, на самом деле вроде как и не оказывали в моменте на Симона такого уж сильного воздействия, поскольку казалось, что все это какой-то пережиток прошлого, архаика и что в современном мире уже давно нет подобных пыточных. Однако, по всей видимости, это все же был не исторический экскурс, и лишь под видом такового профессор пыталась донести до него ли одного или же до всех студентов информацию о тех ужасах, что на самом деле творила только на словах миролюбивая Метрополия. В чем-то Симон даже был благодарен Флауэрс, поскольку он уже частично интегрировал в себя эту тяжелую информацию. Поэтому все эти жуткие сцены уже не могли помешать путнику рассуждать с холодной головой о том, как именно ему следует себя вести с отцом.
— Да, пап, — не глядя напрямую в его глаза, отозвался Симон, — я в порядке.
— Да, уж я вижу, — саркастично отметил Симон Реггс-старший, — меня предупреждали о том, что магия этих тварей может порабощать разум и что даже лучшие из нас могут ей поддаться. Но ничего, сынок, не бойся, я все понимаю… Что тебя втянули во всю эту темную схему чудовища с этого острова. Ты ни в чем не виноват, поэтому я помогу тебе…
— Так же, как ты помог Лиле? Или тем, кого вы сожгли при бомбардировках острова?
— О чем ты говоришь? Наше пламя поглощает только чудовищ, которые, к сожалению, поработили разум жителей этого острова. Поэтому-то мы и были вынуждены начать свою миротворческую миссию! Иначе бы местные аборигены просто-напросто перебили бы друг друга! Полюбуйся! — с этими словами его отец артистично раскинул обе свои руки в разные стороны, после чего над всей территорией заброшенной базы и терминала зажглись десятки огней дронов-коммуникаторов, которые, образовав сеть из голографических экранов, запустили трансляцию. Звук же, что басами стал сотрясать землю, исходил из громкоговорителей на корпусе аэростата. Когда звук и картинка синхронизировались, взору Симона предстали во всех чудовищных физиологических подробностях сцены насилия, которые осуществляла сама Лила. На видео она была как будто бы сама не своя и со звериным криком подвергала адским мучениям своих собственных сестер-охотниц.
Однако даже звук динамиков не был настолько громок, чтобы заглушить вой Лилы, которая, отпустив Симона, закрыла лицо руками и упала на колени, припав головой к земле. Симон тут же присел рядом с ней, крепко обняв.
— Теперь ты видишь, что монстры сотворили с местными жителями? Как они лишили их рассудка? Что они готовы делать друг с другом ради своих кровавых богов?
Симон вновь занырнул в сознание Лилы, чтобы выловить оттуда ключ к происходящему, поскольку она была на грани умопомешательства не только из-за сотворенного над ней и ее руками, но и от личности того, кто все это совершал.
Подняв голову, Симон увидел лилово-алый костюм своего отца, разрезанный на несколько частей и склеенный кем-то, как и его лицо, как и…
— … фотография в хижине, — произнесли сухие губы Симона, который аккуратно положил свои ладони на руки Лилы и, отведя их в сторону, посмотрел в ее опухшее от слез лицо. В нем он теперь безошибочно угадывал некоторые черты его отца вроде впалых щек, высокого лба и заостренного подбородка.
— Прости меня, — будто бы в трансе произнес Симон, обращаясь к Лиле, — я хотя и не родной сын, но все блага достались именно мне. Ну а ты, несмотря на то, что по праву кровного родства должна была получить все, не получила ничего, одну лишь боль. Но ты не волнуйся, любви мы с тобой недополучили оба, и я постараюсь исправить эту ошибку.
— Сына, ты чего с ней вообще лясы точишь? Ты же видишь, что она находится под заклятием этих чертовых…
— Она твоя дочь, Реггс, — первый раз в жизни повысил свой голос на отца Симон, — изволь говорить с уважением, хотя бы без лжи. Значит, у тебя была все-таки связь на этом острове? Ты что, разве не узнаешь ее? Дочь той Безымянной, которой ты так и не дал имя как отец? По крайней мере то, каким она бы гордилась? Разве ты не узнаешь это место, где ты разбил сердце любящей тебя когда-то женщине?
Симон Реггс огляделся вокруг себя, будто бы делая вид, что что-то вспоминает, а затем, едва сдерживая улыбку, ответил:
— Да тут половина острова побывала в наших лагерях, поэтому не удивлюсь, что и детей у меня тут довольно много. Но это уже проблема не моя, а этих нерадивых мамаш, которые не умели, да и не хотели, будем честны, предохраняться.
