Он поднял Таннера среди ночи, одел в теплую пижаму и завернул в голубое одеяло, под которым Таннер спал еще грудничком. Дэвид не хотел говорить сыну, что уедет так надолго, как еще никогда не уезжал, – все равно Таннер еще не настолько разбирается во времени, чтобы понимать, что такое неделя.
Дэвид размышлял, что будет, когда он снова увидит сына – уже не через призму ривертина. Он знал, что любит мальчика больше своей жизни. Каково будет без лекарств, которые глушат это чувство?
Дедушка Таннера понес мальчика в спальню на втором этаже своего большого дома во Франклин-Миллс, городке на холмах Восточного Огайо. Дэвид пошел следом, таща сумку с одеждой, стаканами-непроливайками, сладостями и игрушками. Близилась полночь, третья жена отца Дэвида, очень приятная женщина, с которой тот пять лет назад познакомился на рождественском балу для одиночек, уже спала, и в доме было тихо, если не считать тиканья часов над кухонной раковиной. Они прокрались обратно, вниз, в столовую, к столу из дуба, выловленного ими как-то субботним днем на озере Берлин. Дэвид не рос здесь, с этими стенами у него не было связано никаких особых воспоминаний. Отцовский дом напоминал ему летнюю дачу или санаторий – этакий лесной приют отшельника, как в романе Генри Торо. Отец придвинул к Дэвиду пирог «аппл бетти», прямо в форме для выпечки, и какой-то гибрид ложки с вилкой.
– Спасибо.
– Как долго тебя не будет?
Отцовский голос был низким и хриплым и разносился по всей комнате, даже когда отец шептал.
– Несколько дней, может, дольше. Но не больше недели.
– Я думал, ты покончил с писательством.
– Я тоже.
– Что за история?
– Ошибочное опознание. Можно назвать и нераскрытым самоубийством. Старику-отшельнику выстрелили в живот, и потом оказалось, что он отрубил себе пальцы и сунул их в блендер. И вместо того, чтобы вызвать скорую, истек кровью до смерти.
– Старик с Примроуз-лейн?
– Ты об этом слышал?
– По врувенскому радио, – сказал отец, имея в виду Равеннскую радиостанцию – оплот местных сплетников и прорицателей. – Они сказали, что этот человек, наверное, принадлежал к мафии и настучал на своих. И что коронер может изменить свой вердикт.
– Я знаю. Пуля прошла чисто. Он мог бы выжить, если бы не отрезал себе пальцы.
– А может, парень, что стрелял в него, приставил пистолет к его голове и заставил его отрезать себе пальцы?
Дэвид пожал плечами:
– Люди из отдела расследований считают, что, судя по способу, которым отрезаны пальцы, он сам это сделал.
– Да, печально. – Отец поежился – А как ты сам? У тебя все в порядке?
– Что ты имеешь в виду?
– Сам знаешь. Как с головой?
– Все хорошо. Я завязываю с лекарствами.
– Твой врач в курсе?
– Да. Она одобряет.
Отец взглянул на него. Долгий изучающий взгляд, отточенный за тридцать четыре года.
– Но папу не одурачишь, – всегда заканчивал он. Чтение чужих мыслей, еще один бесполезный трюк, которому волей-неволей учатся родители.
– Она не одобряет, – сказал Дэвид.
Отец помолчал. Шестеренки в его голове вращались изо всех сил, готовя подходящий ответ. Он считал сына, в общем, ответственным человеком. Дэвид взял себя в руки после смерти жены, сам растил сына и почти не просил помощи. Ему позволительно иной раз ошибиться.
– Что ж, – сказал он, подводя итог. – Я с кокаином завязал резко. И ты пробьешься.
Когда Дэвид вернулся к «жуку», то увидел сообщение на мобильном от детектива Сэкетта: «Дэвид, простите за поздний звонок. Если сможете, подъезжайте в участок завтра утром. Я буду в восемь».
– Гребаный позер! Кто это, твою мать?
Ночь, два часа с хвостиком. Он засел за ревизию своего фейсбучного профиля и был тронут тем, что заимел уже больше двух с половиной тысяч «друзей», хотя с большинством из них даже не был знаком. Во френд-листе обнаружились несколько одноклассников, даже Брайан Пенс, футбольная звезда, который однажды так приложил Дэвида о шкафчик в раздевалке, что он потерял сознание. Рядом с лицом Графа Шоколакулы, аватара Кэти, выскочило его сообщение:
