– Кэти, это я. Репатриировал свой профиль. Долгая история.
– Почему не спишь, старик?
– Трудно заснуть перед поездкой.
– Куда едешь? Можно я с тобой?
– Беллефонт, Пенсильвания. Собираюсь разыскать кое-кого, кто знал ЧСУП.
– Круть. Спасибо за грибки и за пиво в тот вечер.
– На здоровье. А почему ты еще не спишь?
– Мне 22 года. Я только что пришла.
– Правильно. Как твой дружок, что всегда под рукой?
– Если у нас будет «это», не надо тебе о нем расспрашивать.
– А у нас «это»? Случилось что-то, о чем я не помню?
– В смысле, если ты захочешь.
– Ты можешь обозначить, что такое «это»?
– Уму непостижимое.
– Хотелось бы постигнуть?
– Ага. Ну тогда, может, немного постижимое, ЛОЛ.
Серьезно, можно с тобой съездить? На работу мне только в среду.
– Господи ты мой боже. Как ни хотел бы я сказать «да», боюсь, это мне нужно сделать одному.
– Уверен?
– На самом деле не очень.
– Ну, дай мне знать, если передумаешь.
– Договорились.
– Сладких снов, профессор.
– И тебе.
Показалось или где-то в глубине души запела робкая птичка? Трудно сказать. В конце концов, прошло уже столько времени. Но все может быть. Вдруг, когда лекарство выветрится из организма, вслед за этой птичкой прилетят и другие? Дэвид решил не терять надежды.
Величайшие моменты истины настигают нас рядом с унитазом. Вожделенное очищение для добравшегося до точки невозврата алкоголика; критический момент, когда вы понимаете, что у вас булимия; первое знакомство ребенка со смертью, когда мать спускает в канализацию золотую рыбку… И вот – первый шаг Дэвида к просветлению.
Трехнедельный запас ривертина булькнул в унитаз. Он взглянул на таблетки – и ничего не почувствовал.
Сэкетт заставил Дэвида ждать двадцать минут, прежде чем открыл перед ним стальную дверь отдела расследований.
– Сегодня посидим здесь, – сказал он, пропуская Дэвида в маленькую комнатку справа.
Комнатка была как из плохого кино. Крохотная, квадратная, тускло освещенная. Из мебели только металлический стол и три стула. На стене слева висело вроде бы большое зеркало, но Дэвид догадался, что это то самое замаскированное окно, какие показывают в полицейских боевиках.
– Круто, – сказал он. – Это и есть комната для допросов, так ведь?
– Ну да. – Сэкетт указал Дэвиду на стул напротив себя.
Пока Дэвид усаживался, в комнату вошел еще один человек – и закрыл за собой дверь. Это был здоровенный детина с густыми, закрученными вверх седыми усами, одетый в джинсы и рубашку поло, из-под которой выпирали бицепсы. Под мышкой у него висела кобура, а из нее выглядывал огромный пистолет с рукояткой под слоновую кость.
– Бывший специальный агент Дэн Ларки, – представил его Сэкетт. – Работает со мной по делу Джозефа Кинга в качестве консультанта.
– Здорово, – сказал Ларки, пожимая Дэвиду руку. Голос у него оказался скрипучим, а рукопожатие быстрым и крепким.
– Рад познакомиться, – сказал Дэвид.
Сэкетт сел. Ларки продолжал стоять, потирая руки, будто бы хотел согреть их.
– Есть подвижки в деле? – спросил Дэвид.
– Можно сказать, значительные, – ответил Ларки.
– Какие именно?
– Мы опознали отпечатки пальцев, снятые ФБР со спинки кровати, – сказал Сэкетт.
– Вау! Потрясающе, – сказал Дэвид. – И чьи же это отпечатки?
– Угадайте, – улыбнулся Ларки.
– Гм, – поразмыслил Дэвид. – Этого мальчишки Бичема?
– Нет.
