На западной стене висела картина – скорее всего, сделанная нелегально копия «Постоянства памяти» – поздний вариант с жуткой дохлой рыбой, предположительно автопортретом самого Дали.
Они с Кэти прошли по кровавому следу до его источника – кухни. Блендер забрали, но Дэвид различил его отпечаток в засохшей кровавой луже на стойке у окна. Кэти исследовала кухонные шкафчики. Старик с Примроуз-лейн все продукты раскладывал в строгом порядке и снабжал наклейками: рис (белый и бурый), арахисовая паста (с кусочками орехов и без), спагетти, суп… В холодильнике одна полка была помечена «молоко и чай со льдом», но там все заросло какой-то невыносимо вонючей плесенью, и больше они холодильник не открывали. На дверце Кэти заметила магнитик в виде кошки. Он придерживал собой записку. Дэвид сразу узнал почерк.
Полицейские не заметили записки? Или просто сфотографировали ее? Возможно, проглядели. Дэвид сам не сразу ее заметил. Недаром говорят, прятать надо на видном месте.
Душу защекотали незнакомые прежде подозрения.
– Я не знаю, как это объяснить, – сказал он Кэти. – Но какое-то объяснение быть должно. Я не верю, что она изменяла мне. Нужно ее знать. Она была не такая.
– Не такая, как я, хочешь сказать?
– Я не это имел в виду.
– Ладно.
– Я не хотел.
– Знаю.
Наверху находились две комнаты, не считая крошечной ванной. Справа – небольшая студия. В центре стоял мольберт с незаконченным полотном, натянутым на подрамник, вероятно, самим человеком-загадкой. Сюрреалистический пейзаж – яйцо, висящее в воздухе, как часы Дали. Только яйцо было огромное и черное. В недописанном фоне угадывалась долина Кайахоги, но деревья в этой долине были явно неживые и походили на какие-то механизмы. Мазки были тонкие, практически неразличимые – работа очень старательного человека.
В школе Дэвид любил уроки рисования. И сейчас с удивлением осознал, что тоскует по ощущению кисти в руке. И запах. Он скучал по этому запаху, краски и холста. Только эти запахи и остались в памяти от уроков рисования мисс Вольф в четвертом классе. Многое он забыл из своего детства… Что еще он тогда любил? Если когда-нибудь будет свободное время, можно опять заняться живописью.
– А куда он девал законченные картины? – спросила Кэти.
Дэвид пожал плечами.
Вторая комната оказалась спальней. Аккуратная. Продуманная. Две строгие рубашки висят в узком шкафу рядом с парой брюк и рабочим комбинезоном, заляпанным краской. На комоде флакон «Олд Спайс» 70-х годов. В ящиках только пара старых трусов и дохлая мышь. Низкая кровать накрыта тремя слоями простыней, когда-то бежевых, а теперь серых. Спинка изголовья снята, как догадался Дэвид, полицией Акрона.
Он подошел к постели и уткнулся лицом в подушки. Помолчал, мрачно кивнул:
– Она была здесь. Пахнет ее духами.
В груди защемило. Он громко вздохнул и собрался с силами, насколько мог. Не смог – по щеке покатилась слеза.
– Извини.
– Не извиняйся, Дэвид.
– Я правда думал… не знаю. Иисусе, похоже, плохи мои дела.
– Ты не делал этого, – сказала она.
– Не имеет значения. Невиновных приговаривают сплошь и рядом. А виновные выходят на свободу.
– Тримбл получил свое.
– Разве?
Старик с Примроуз-лейн хранил свои сокровища в подвале.
Бетонный пол вздулся и потрескался, как будто после землетрясения. Но было сухо, и плесенью не пахло.
– С этим полом надо будет разобраться, если когда-нибудь решу продать дом, – сказал он.
– Может, проще снять его и положить новый, – сказала Кэти. – Знаю парня, который даст тебе приличную скидку на пиломатериалы.
– Ха-ха.
Подвал был набит всевозможными необходимыми в хозяйстве прошлого века предметами: бак для кипячения, печь, ящик с углем, умывальник. По всему помещению стояли, прислонившись к дубовым опорам, с полдюжины закутанных в простыни прямоугольных предметов. Сомнений быть не могло – это картины. Торжественным жестом фокусника Дэвид стянул простыню с ближайшей. Он ожидал увидеть пейзаж. Если очень повезет – автопортрет. Вместо этого…
– О черт, – сказала Кэти.
На картине была девочка, на вид лет десяти. Круглое веснушчатое лицо и рыжие, коротко подстриженные волосы. Она каталась на карусели «Крутящийся дервиш» – Дэвид сразу ее вспомнил, такая была в парке Седар-Пойнт в часе езды от Кливленда. Подростком он сам бывал там много раз. Белое платье девочки развевалось на ветру, в глазах светилась радость детства.
– Это ведь ты, да?
Поморщившись, Кэти кивнула:
– Гребаный урод.
– Картина прекрасная.
– Ага. От этого еще страшнее.
– Взгляни. – Дэвид указал на нижний правый угол.
Картина называлась просто: «Кэти».
– Думаю, ты будешь на всех этих картинах, – сказал он. – Хочешь дальше смотреть?
