Этим песням в Горюченском отцы сыновей не учили, не повторяли друг перед другом их слов — старшие их только пели по случаю, а младшие — таков был обычай и долг — тогда же запоминали. На памяти Пилы, их перепели множество раз, особенно в Позорные Годы, да и после тоже. Отец при Яснооке пел, провожая мать и дочь, и еще двух дочерей — в малолетстве Пилы, тогда же он простился со своими стариками. В других семействах тоже провожали, иные — и не по одному человеку, Пиле было, когда запоминать слова. А что не удавалось запомнить — то приговаривали по-своему, и уже такими прощальные песни запоминались детям и внукам.
Допев первую песню, Пила выпил еще, и разламывая хлеб, проговорил, также нараспев:
— Ты как все, пришел от Неба и Земли. И идешь в свой черед, как нам всем уходить, по огню и дыму, как по лестнице. Еще спал ты слеп под сердцем матери, а костер твой уже стоял сложенный. Так и всем на свете путь указан отроду, к Вечному Небу и к Сырой Земле. Мы поем, тебя провожая в путь, люди в свой черед и про нас споют. И под песни нашу преломят плоть. Тогда нашей силе — быть их силой, А нашей жизни — быть их жизнью. А мы в правнуках возвратимся вновь, и откроем глаза белому свету. И ногами ступим по сырой земле… Смерть тебе пришла, завтра мне придет, А жизнь — вечная…
Все выпили, закусили хлебом, и Коршун сказал:
— Это верно. Может быть, что так оно и есть. Жизнь — она вечная… И все мы когда-нибудь, умрем, но потом снова вернемся на белый свет.
— Только злыдням не видать вечной жизни. — сказал Клинок — Они себе выбрали другое — не по-людски, ни как им судьба положила, а захотели обмануть саму природу, и своим бесовским колдовством продлить себе век. За это ни Земля, ни Небо их не примут, и не возвратят к новой жизни. А обманывать судьбу без конца даже им не под силу, как они не хитры…
— А в Хворостове ведь не так говорят про жизнь и смерть? — спросил его Коршун.
— Нет, не так. И там огню не предают, а хоронят — закапывают в землю. Там верят, что после смерти люди попадают в подземный мир, где правит подземный царь. Мертвых он судит по их делам, а те, кто раньше умерли, говорят про зло, или добро, которое человек сделал им при жизни. И говорят они всю правду.
— Что ж, тогда злыдню тоже лучше на тот свет не спешить. — Сказал Коршун — Потому, что когда он явится перед подземным царем, то и твой — кивнул он Пиле — брат, и тот витязь, в теле которого он к вам приехал, и еще много, кого он погубил, укажут на злыдня окровавленными перстами…
— А про Краюху тогда бы так сказали: — сказал, подумав Пила — «Был он хоть и бестолковый, и работать не любил, зато парень был добрый и честный!»
Огонь тем временем охватил весь дровяной помост, и пылал, вскидывая языки пламени вверх больше чем на обхват.
Пила пропел другую песню. Когда замолчал, то выпили снова, и запел уже Коршун — То ли прощальная была его песня, то ли нет, но говорилось в ней тоже о мертвых: О том как духи злодеев, предателей и подлецов после смерти бродят, спотыкаясь, в темных закоулках призрачной страны, слепые и бессильные, и не могут обрести ни света, ни умиротворения. Люди же добродетельные, скончавшись, мирно блаженствуют, а герои и мудрецы — возвышаются среди прочих мертвых, и стоят рука об руку с богами, словно советники и воины… Так верили в Стреженске.
Спели еще немало песен пока горел огонь, а когда угасли над грудой углей последние язычки, то допили вино со дна туеска, съели оставшиеся от каравая корочки, встали из-за стола, и пошли в город. Слуги, увидев это, запрягли пасшеюся лошадь, забросили стол и скамейки в телегу и тоже поехали восвояси.
В комнате Пилу, Коршуна и Клинка встретил Рассветник. Пила, увидев его, прям испугался — на воине лица не было. Он был бледен, как Вепрь вчера, с темными синяками вокруг глаз, и чуть заметно трясся. Движения я речь его были медленными, и неловкими, словно Рассветник был очень слаб. Пила подумал, что спать он так и не ложился, и от Вепря с ночи не отходил, но и этого ведь недостаточно, чтобы так измотаться… Но все же, когда товарищи вошли, он встал с лавки поприветствовать их.
— Здравствуй! — поспешил Коршун поздороваться в ответ и усадить измученного друга. — Ну что, как ты?
— Ничего. — негромко, как будто чуть присипшим голосом, сказал Рассветник, усаживаясь обратно, а затем и ложась — Вепрю я, вроде бы, сумел помочь, он теперь поправится. Но к нему сами потом сходите, а сейчас он спит. И мне бы тоже передохнуть надо.
— Отдыхай, отдыхай, брат! — сказал Коршун — Тебе, вижу, тоже досталось…
Коршун с Пилой остались в комнате, а Клинок все же отлучился взглянуть одним глазком на Вепря. Вернулся скоро.
— Как он там? — шепотом спросил Коршун.
— Как младенчик. Посапывает лежит. — Ответил Клинок так же тихо- Ну и сила же в нашем брате! — добавил он, кивнув на Рассветника. Тот уже спал мертвецким сном.
— Теперь и нам передохнуть можно? — спросил с надеждой Коршун.
— Отдыхай. — согласился Клинок — Я покараулю.
— Теперь-то зачем? — удивился Коршун — Дело сделано…
