Покидая с войском Каиль, воевода Быстрый оставил за себя Рокота, своего двоюродного брата по младшему дяде. Этот боярин имел страшную силу в руках, был крут нравом, смел и предан городу и семье. Но по своему характеру он был склонен больше выполнять поручения, чем отдавать и следить за их выполнением. Из всех же поручений, которые когда-нибудь сваливались на голову Рокота, больше всего он предпочитал выполнять приказ «В бой!» Более замысловатые задания обычно вызывали у него легкую растерянность и тоску.
— Возьми ты меня в поход, а, брат! — говорил он Быстрому — Мне здесь будет скучно, когда все в поле уйдете!
— Нельзя! — отвечал наместник — Наш род на воеводстве в Каили с прадеда, прерывать никак нельзя. Мне князь велел идти с ним, оказал мне честь стоять по правую руку, я не могу отказаться. А Силач мой совсем еще молодой. Только ты и остаешься.
— Закисну, брат! Вы все биться уйдете, а я… — огорчался Рокот.
— Ничего, не закиснешь.
Рокоту и правда не пришлось скиснуть от скуки. На рассвете Мудрого выступило в Степь, а уже спустя несколько часов после полудня к воротам прибыли первые беглецы. Потом стали подтягиваться и другие — поодиночке или врозь, мелкими кучками. Каждые несколько минут кто-нибудь появлялся на восходной дороге. Приезжали на измученных, полумертвых конях — некоторые пали прямо поднимаясь на городской холм, и сами воины были едва живые от усталости и от страха. Раненных среди них почти не попадалось, их ыкуны настигали первыми, или они сами падали в дороге. Почти не приезжало и ополченцев — у бояр и кони были лучше, да и в седлах выученные и опытные воины держались тверже.
На расспросы все отвечали невнятно — сбивались, заикались, кричали и плакали. Понять, что случилось в точности, было трудно. Несли какой-то вздор о пурге и снежной буре, о крике, от которого небо рухнуло на землю, о выколотых глазах, о бешеных конях, и черных призраках… Ясно было лишь общее: что каяло-брежицкое войско и все ополчение удела потерпели страшное поражение. И все поминали злыдней.
Рокот в сердцах обругал про себя все на свете, и принялся распоряжаться.
— Свирепого сюда, бегом! — велел он слугам, усевшись на стульчике на забрале ворот — И посадского старосту тоже!
Пришел Свирепый, доверенный воеводы Быстрого, высокий сутулый боярин с худым, словно высохшим, лицом, обвислыми усами и редкой бороденкой. Два глубоких шрама крест-накрест лежали на челе воина, повидавшего все на свете: один рубец спускался через переносицу на скулу, другой пересекал пустую глазницу. Воевода оставил Свирепого в помощь двоюродному брату. Рокот рассказал ему коротко о деле, и спросил:
— Что нам теперь делать?
— А в Каяло-Брежицк уже отправили гонца? — спросил Свирепый.
— Эй! — закричал Рокот — Быстро, гонца снарядить, и сюда! Перо, бумагу, печать! Быстро!
— Печать у меня. — сказал Свирепый, доставая из кошеля на поясе завернутую в платок печать. — А гонцов, на всякий случай, двоих бы отправить.
— Двоих! — крикнул Рокот вслед убегающим посыльным — Двоих гонцов пусть снаряжают! Коней пусть по три каждому возьмут, и лучших коней!
Меж тем беглецы прибывали. Рокот со Свирепым допросили еще нескольких, посоветовались, и воевода велел:
— Так. Всем не каильским, кто еще будет прибывать, пусть найдут места в городе. Пусть они отдыхают, а потом становятся в строй. Где там посадник?
Пришел и гражданский выборный. С ним — оставшиеся в городе улицкие старосты. Подъехали из своих дворов и оставшиеся бояре, почти все — пожилые отцы семейств. Пришли богатые купцы. Простой народ валил из домов на сбор, и площадь у ворот быстро заполнялась гудящей толпой.
Стали считать людей, и отбирать на стены сколько-нибудь годных к бою. Две сотни воинов остались в Каили по княжескому приказу. Кроме них нашлось еще с тысячу граждан да укрывшихся в городе деревенских. Немало, но и мне много, и почти все из них или разменяли шестой десяток или едва доросли до середины второго. Вызвались защищать стены и сотни три самых решительных баб. С оружием было не лучше — все из боярских и городских хранилищ забрали в ушедшее войско, и биться предстояло кому чем: старый кузнец нес из мастерской молот, сын мясника тащил на плече огромный тесак. Кто имел телегу, тот выворачивал из нее оглоблю, у кого была в хозяйстве соха, тот привязывал к рукояти сошник. Вооружались люди заступами, вилами, ножами, кольями, поленьями, камнями. Много было луков, но больше таких, из которых бьют птицу и мелкого зверя, даже против стеганки такие слабы, не говоря уже про латы. Но был еще высокий крутой вал, и мощные стены. Были запасены на этих стенах камни и бревна, очаги для огня и котлы, смола и пакля, стояли на башнях огромные дальнобойные самострелы.
— Будет нам, воевода, чем накормить дорогих гостей! — сказал Рокоту Большак, рослый бородатый мужичище с огромными руками. Он был старостой городских плотников, и следил также за исправностью и оснащением стен — Накушаются кизячники, пусть только появятся под городом!
